Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«Ты его не знаешь», Мишель Ричмонд

— Напарник? Кто такой?

— Так, один знакомый.

— Если на это дело потребуется тридцать лет, могла бы заодно уж и замуж за него выйти.

— Боюсь, его жена будет возражать.

— А она в курсе, что вы с ним математически обручились?

Лила поправила бретельку лифчика и потянула за ворот платья.

— Она художница. Боюсь, о гипотезе Гольдбаха слыхом не слыхивала.

Когда нам сообщили о рюкзаке, мы пошли в церковь. Даже папа согласился пойти, хотя его отношения с религией сводились к тому, что порог храма он переступал раз в год, на Пасху. Мы поставили свечку за Лилу. Мама громко молилась, я тоже, хотя не делала этого с детства. Молилась я не то чтоб с подлинной верой, но на случай, если Господь слышит, хотелось сделать все правильно.

В понедельник, через два дня после обнаружения рюкзака, какой-то бродяга, пробираясь через лес на окраине небольшого городка на Русской реке, сошел с тропы и споткнулся о тело, присыпанное опавшей листвой. В четыре часа родители отправились в Герневилль, в ста двадцати километрах севернее Сан-Франциско. Я стояла у окна и смотрела, как из гаража выруливает темно-серый родительский «вольво». В четверг, как обычно, приезжал мусоровоз, но в сумятице последних дней никому не пришло в голову убрать на место пустые баки. Машина остановилась, вышел папа, закатил баки в гараж. Снова сел за руль, я услышала, как опустилась гаражная дверь. Мне были видны они оба, но только от плеч и ниже. Темно-синяя юбка мамы чуть задралась, на коленях лежала сумочка. Они с папой держались за руки. Машина медленно выехала на улицу. Мне стало страшно.

Я сидела на кухне и ждала, не сводя глаз с часовой стрелки. В 17.43 раздался телефонный звонок. Папа звонил из морга, связь была пакостной, то и дело прорывались аккорды какой-то пошлой музычки. Я едва разбирала слова и все просила папу повторить.

— Личность установлена…

Сами слова я уже расслышала, но потребовалось невероятное усилие, чтобы уяснить их смысл.

— Цепочка пропала, — как-то неуверенно добавил папа, скорее спрашивая, чем утверждая.

Я представила себе тоненькую золотую цепочку с подвешенным к ней топазиком в изящной золотой оправе. Лила никогда ее не снимала. Цепочку сестре подарила я, на восемнадцатилетие, — три месяца подрабатывала нянькой, а деньги откладывала.

— Причина смерти установлена. Травма головы, нанесенная тупым предметом.

Тогда меня бесконечно удивила странная апатичность его голоса и тот факт, что страшное известие папа сообщил мне по телефону, а я ведь была дома совсем одна. Теперь, задним числом, понимаю: он был не в своем уме от потрясения и горя, в тот момент нельзя было ждать от него разумных действий. Вешая трубку, я думала о машине. Если бы в среду я дала ее Лиле, как та просила, изменилась бы цепь событий? Если бы я не зациклилась на треклятом визите к зубному, может статься. Лила была бы сейчас жива?

Однажды, силясь объяснить мне диковинное понятие мнимых чисел, Лила процитировала Лейбница[?], который назвал мнимое число «амфибией между бытием и небытием». После гибели сестры мне иногда казалось, что я застряла именно в таком состоянии. Всю свою жизнь я была младшей сестренкой. И вдруг в одночасье стала единственным ребенком. Родители, надо отдать им должное, изо всех сил старались поддержать мир и согласие в нашей семье, сохранить ту теплую атмосферу, которая царила в доме до смерти Лилы. В мире, где слову «семья», как правило, сопутствует определение «неблагополучная», нам здорово повезло — у нас была счастливая семья. Но как бы крепка ни была семья, какие бы усилия ни прилагали ее члены, чтобы перейти страшный рубеж и жить дальше, с горем справиться непросто. Наш дом был уже не тот, что прежде.

Почти сразу я начала делить время на «до того» и «после». В моих воспоминаниях о жизни «до того» — мир, расцвеченный яркими красками, беспечность, милый сумбур домашней жизни. «После» — нечто совсем иное. «После» — это тяжкое бремя вины и печали.

Ставни на окнах закрыли, дом затих. По ночам мама не вылезала из сада, при свете фонарей копалась в земле, полола сорняки, сажала луковицы. Я слышала, как далеко за полночь она отворяла заднюю дверь, как бросала совок и садовые ножницы в большое железное ведро в гараже. Несколько минут тишины, а затем в трубах начинала клокотать вода, с содроганиями пробуждалась стиральная машина. Потом — звук маминых шагов на лестнице из гаража в дом, и — тук-тук-тук — в дно фаянсовой ванны бил душ. А папа тем временем читал в спальне, в кресле с прямой спинкой, на столике под рукой стакан воды. Неудобное это было кресло. «До того» он всегда устраивался с книжкой в мягком кресле в гостиной — бокал вина в руке, магнитофон тихонько напевает голосами Боба Дилана или Джонни Кэша. «После» не было ни вина, ни музыки.

 

Несколько лет спустя на гаражной распродаже в Коллингвуде, роясь в картонной коробке, я наткнулась на старую книжку в твердом переплете — «Конец одного романа» Грэма Грина. Разодранная суперобложка склеена скотчем, страницы покоробились и набухли. На прилепленном к переплету ярлычке значилось: 25 центов. Дело было в субботу, теплым сентябрьским утром; впереди два бесконечных выходных дня. Торопиться мне было некуда, а солнышко так ласково пригревало голые руки. Я открыла первую страницу. «У хорошей истории нет ни начала, ни конца, — прочла я. — Каждый произвольно выбирает миг, с которого потом смотрит назад или вперед». Любимое изречение Эндрю Торпа, черным по белому!

Я снова перечитала строчку, потом и в третий раз — не ошиблась ли? Положила четвертак на стол, сунула книжку под мышку и отошла. Со мной такое уже бывало и, вероятно, будет еще не раз: только-только начнет казаться, что я наконец оторвалась от прошлого, выкинула его из головы, как вдруг явится что-нибудь — и прошлое снова со мной. Это могло произойти где угодно, когда угодно: мелькнет похожее лицо, в новостях доложат о значительном математическом открытии, долетит обрывок знакомой песни, появится рецензия на очередную книгу Эндрю Торпа…

Меня не слишком удивило, что Торп без зазрения совести позаимствовал и приписал себе слова писателя. Чего еще ждать от человека, сделавшего карьеру на истории Лилы. Другое огорчало — мое собственное легковерие, готовность принять сказанное за чистую монету, ни на секунду не усомнившись в его непреложности.

Любой рассказ — это вымысел, подвластный прихотям автора. Для читателя же, пребывающего по ту сторону страницы, слова следуют одно за другим с определенной неизбежностью, как будто рассказ может существовать лишь в одном-единственном виде, в том, в котором он написан. Но любую историю можно передавать сегодня так, а завтра — иначе. Для одного рассказчика важны начало и финал. Для другого — герой, героиня, злодей. Вариантов бесчисленное множество — выбирай не хочу. И кто определит, какая из версий истинная?

Три

За три года, минувшие со дня гибели Лилы, Эндрю Торп опросил десятки людей, в том числе редактора «Стэнфордского математического журнала», трех преподавателей Лилы и некоторых ее одноклассников. Он бы и до ее друзей добрался, если б таковые были, но Лилу больше интересовали цифры, а не люди. Даже мои родители пару раз беседовали с Торпом по душам — но это еще до того, как мы узнали, что он вознамерился написать книгу.

Однако первой в списке тех, с кем общался Торп, оказалась я. Он вел у нас, в университете Сан-Франциско, современную американскую литературу на втором курсе. Лила погибла в начале декабря, как раз заканчивался первый семестр. Последнюю письменную работу я сдать вовремя не успела и уже после похорон, три недели спустя, договорилась с Торпом встретиться в кафе напротив университетского городка. Осенью мы с ним уже пару раз встречались, чтобы потолковать о моем семестровом задании на тему «Ричард Йейтс и его роман „Дорога перемен“». Каждый раз наш разговор уходил далеко в сторону и продолжался много дольше условленного часа. Торп был добродушен и весел, много знал и без стеснения признавался, что обожает боевики, «Tears for Fears»[?] и баночные равиоли. Родом он был из Алабамы и еще до конца не избавился от легкого акцента, но мне это казалось ужасно милым. И хотя ему стукнуло всего тридцать и на кафедре он числился адъюнктом, а не преподавателем, лучшего учителя у меня сроду не бывало.

— Не вопрос! — заявил он, когда я попросила отсрочку. — Можешь не торопиться.

Мы сидели на двухместном диванчике, задвинутом в нишу. Торп настоял на кофе и сэндвиче, к которым я едва притронулась.

— Ты не голодна?

Я взяла сэндвич и снова положила на тарелку.

— Последние три недели нас просто завалили всякими вкусностями. Только в горло ничего не лезет. От одной мысли о еде мутит… Мы раздаем все по соседям.

— Когда умер мой отец, — начал Торп, — его друзья тоже нас подкармливали. Натащили жареных цыплят и банановых пудингов на целую футбольную команду.

Он взглянул мне в глаза и тихо спросил:

— Как ты, Элли?

Я отогнала слезы. Что тут скажешь? Слишком мало времени прошло, чтобы худо-бедно осознать случившееся. Шок еще не отпустил. Я вдруг начала рассказывать Торпу, как сегодня поутру вскочила с постели и рванула в ванную, чтоб успеть в душ вперед Лилы, которая имела обыкновение использовать практически всю горячую воду. Поворачиваю кран — и до меня доходит, что Лила не займет ванную ни сегодня, ни завтра. Никогда. Десятки раз, с тех пор как это случилось, мне приходилось говорить себе — Лилы больше нет. И каждый раз сердце саднило, как от свежей раны. Бывало, проснусь среди ночи и все вроде бы отлично, но тут вспомню — ее нет, и сна ни в одном глазу. Лежу и пялюсь в потолок, не в силах понять — как нам жить без нее?

— Самое странное чувство — что я осталась один на один с родителями. — От обогревателя веяло теплом, но меня знобило. — Раньше было равновесие: их двое, нас двое. А теперь я точно третий лишний в собственном доме, не дочка, а гостья какая-то. Раньше стрясется у меня что-нибудь, поцапаюсь с родителями — Лила как буфер между нами. А теперь мы сидим и не знаем, о чем говорить. — Я утерла глаза. — И зачем это я вам все рассказываю?..

Торп глядел на меня с участием, но не жалостливо.

— Рассказывай все, что пожелаешь, — откликнулся он. — Может, станет легче.

За этим разговором с Эндрю Торпом последовали другие. Насколько я понимаю, они не были интервью. Я потянулась к нему, потому что он оказался рядом и с сочувствием отнесся к моему горю. И ни разу не было ощущения, что Торп присматривается ко мне или к моей семье. Говорить о Лиле со сверстниками не особо хотелось — в моем присутствии они старательно сохраняли печальный вид, как будто смех мог унизить мое горе. А с родителями вообще невозможно было разговаривать — в них словно что-то выключилось. Не то чтобы они оцепенели в своей скорби, нет, каждое утро поднимались, шли на работу, по вечерам мы, как прежде, по очереди готовили ужин. Раз в две недели, по пятницам, папа играл в гольф, а мама после долгих часов в юридической фирме ночи напролет возилась в саду — полола, сажала, поливала. Не образ действий поменялся — образ чувств. Они были веселыми людьми, мама и папа, но после гибели Лилы перестали смеяться. Лишь изредка кто-нибудь из них улыбался — слабо, вымученно. Улетучилась присущая нашему дому беспечность. И романтические отношения родителей, их теплые чувства друг к другу, которые я всегда воспринимала как должное, остыли.

Если родители и вспоминали Лилу, то почти всегда так, словно она еще жива — минутный рецидив былого счастья. Например, как-то утром я вывожу машину из гаража, а папа говорит: «Не забудь заправить ее для Лилы». В другой раз накрываю на стол, расставляю тарелки, а мама заявляет: «Одной не хватает» — и хочет достать из буфета четвертую тарелку, но только тут до нее доходит, что я не обсчиталась.

Родители как будто сознательно стремились забыть. Теперь мне это представляется странным, но мы никогда не говорили о сестре, не делились дорогими воспоминаниями. А тогда мне казалось естественным, что мы всячески обходим эту тему. Точно горя убавится, если исключить Лилу из наших разговоров.

С Торпом же я ничего не таила — рассказывала ему о наших с Лилой детских выходках, описывала ее странности и чудачества: она, например, всегда сначала надевала левую туфлю, делала пару шажков по комнате, словно испытывая на прочность, и лишь затем обувала другую ногу. У нее было особое отношение к некоторым числам (так заядлые читатели по-особому относятся к некоторым буквам) — больше всего она любила число 28.

— Почему именно 28? — заинтересовался Торп.

— Потому что оно из ряда исключительных явлений, подпадающих под категорию «совершенное число»[?]. Его делители — 1, 2, 4, 7 и 14 — в сумме составляют 28. Это сумма первых пяти простых чисел. Существует ровно 28 выпуклых многогранников. От края до края нашей вселенной 28 миллиардов световых лет. Кроме того, 28 — гармонический делитель, а также девятое и последнее число в древнеиндийском магическом квадрате Кубера-Колам.

— Любопытно.

Приободренная, я выложила ему и другие секреты. Лила была очень хорошенькой и тем не менее терпеть не могла зеркал — душу, кажется, прозакладывала бы, лишь бы не иметь с ними дела. В ее комнате зеркал отродясь не водилось, и когда мама заставила-таки Лилу начать пользоваться губной помадой (на четвертом курсе!), помада эта частенько оказывалась размазанной, потому что Лила красила губы наугад.

Один вопрос часто возникал в наших с Торпом беседах: кто убил Лилу? Лично у меня на этот счет не имелось никаких догадок. Решительно никаких. Насколько я знала, врагов у Лилы не было. Трудно даже представить, чтобы кто-нибудь имел на нее зуб. Торпу я сказала то, чего не говорила родителям: кто бы это ни сотворил, мне хотелось верить, что он был чужаком. Сама мысль, что Лила его знала, доверяла ему, была невыносима.

— А тот человек, с которым она встречалась? — спросил однажды Торп. — Мог он пойти на убийство?

Меня передернуло.

— Пожалуйста, не надо так говорить…

Репортеры питали особую слабость к этому слову — «убийство», но у меня оно в горле застревало. Слишком выразительно. Меня больше устраивало официальное определение — «насильственная смерть». Не так режет слух.

— Само собой, полиция жаждет с ним пообщаться, — сказала я. — Только никто не знает, кто он такой. Очень уж осмотрительно оба вели себя.

Торп что-то черкал в блокноте, а я все говорила. С Торпом я могла свободно болтать о чем угодно. Он слушал, кивал, задавал вопросы. Теперь вспоминаю и думаю: меня должна была бы насторожить эта вечная ручка наготове, эта его манера вытаскивать блокнот и посреди разговора начинать строчить в нем. Но всякий раз, когда мы встречались, он проверял студенческие сочинения или писал конспект лекции, поэтому я и не придавала значения.

В том семестре (после гибели Лилы) я записалась к Торпу на семинар по восточноевропейской литературе, и это были единственные занятия, которые я посещала исправно. Наши с Торпом личные беседы неизменно начинались с того, что мы проходили на этой неделе, — «Книга смеха и забвения» Милана Кундеры, «Искушение» Вацлава Гавела, «Слишком шумное одиночество» Богумила Грабала — и заканчивались Лилой. Я чувствовала, что друзьям поднадоела моя мрачность, ведь я со своим горем, — не слишком веселая компания, но сестра не шла из головы. Одному Торпу не приедалась эта тема. Я даже начала подумывать — не втюрился ли он в меня, часом? Иначе чего ради он меня терпит?

Чаще всего мы с ним встречались в кафе, но иногда я просто задерживалась после занятий. В большие закругленные окна аудитории был виден залив и мост «Золотые Ворота». Очертания высившегося в тумане моста, горделивого и в то же время такого знакомого, успокаивали. Много раз мы с Лилой пересекали его из конца в конец… Сколько себя помню, в день ее рождения и в первый день осени мы шли по мосту. Что могло быть естественнее, чем говорить о Лиле в такой обстановке, с человеком, которого считаешь другом?

Весенний семестр закончился, а мы все продолжали встречаться — в парке Долорес, рядом с которым Торп жил, или в кондитерской Глен-парка. Пару раз ходили в кино.

И только в июне, когда после первой беседы прошло приблизительно полгода, Торп сообщил, что пишет книгу. Мы обедали в ресторане «Панчо Вилья». Сидели у окна, уплетали буррито[?], а Торп отпускал замечания по поводу прохожих. Для каждого у него находилась история: сердитая тетка, толкающая детскую коляску ценой в пятьсот долларов, украла ее у доверчивой мамаши; шествующая под ручку симпатичная парочка приехала в город по делам фиктивной фирмы, и вдобавок оба изменяют своим супругам. Имелась у Торпа такая привычка — придумывать жизнь совершенно незнакомым людям. Подозреваю, их собственное житье-бытье было куда менее увлекательным, чем придуманное Торпом.

И вдруг Торп отхлебнул лимонада и объявил:

— А у меня новость.

— Правда? И какая?

— Я пишу книгу.

— Это же замечательно! — откликнулась я и не покривила душой.

Торп давно мне признался, что мечтает стать писателем. Еще в аспирантуре пытался публиковать короткие рассказы, но после серии отказов у него опустились руки. Где-то в столе у него валялся недописанный роман. «Как у половины кафедры английской литературы», — сказал он мне, легко отмахнувшись от нескольких лет работы.

— Роман? — поинтересовалась я.

— Нет, это документальная вещь.

— О чем?

Он закусил губу, повертел в руках вилку и после долгого молчания сказал;

— О Лиле.

Я решила, что ослышалась.

— Что?

— Похвальное слово ее жизни и расследование ее смерти.

Фраза прозвучала заученно, словно он уже не раз произносил ее. Однако сама идея книги о Лиле была настолько несуразна, что я подумала: он смеется!

— Не смешно, — буркнула я. — К чему такие шуточки!

— Да ведь история захватывающая! Думаю, многим будет интересно почитать.

Я отодвинула тарелку.

— Вы… серьезно?

Я еще надеялась, что сейчас он скажет: «Шучу, конечно!» Но он молчал. Мимо прошел человек с целой сворой собак на поводках, и Торп, довольно глупо, попытался разрядить атмосферу:

— Парень оставил прибыльную карьеру врача, чтобы осуществить свою мечту — выгуливать чужих собак.

— Лила вам не история! — чуть не крикнула я, и семейная пара за соседним столом, удивленно вскинув головы, уставилась на меня. — Она моя сестра!

Торп бросил на соседей извиняющийся взгляд и тихо заговорил:

— Прости. Мне следовало сказать как-то иначе. Но понимаешь, все это время я слушал твои рассказы о Лиле и думал: сколько же еще неясного в этом преступлении. У полиции людей наперечет и денег негусто. Для них расследование гибели Лилы — рутина, отвлекающая от стоящей работы. А мне, быть может, удастся взглянуть на произошедшее свежим глазом.

— Надеетесь отыскать щели, в которые они еще не заглядывали?

— Послушай, кто-то должен что-то знать. Выясню хотя бы, с кем Лила встречалась.

— Хотите поиграть в частного сыщика — ради бога. Но не пишите об этом! Лиле это было бы противно.

Я еще и рта не закрыла, а у Торпа уже был готов ответ:

— Она была исключительной личностью, чрезвычайно одаренной. Книга станет данью ее памяти.

Щеки у меня горели.

— Вы ведь даже не были знакомы!

— А мне кажется, я знаю ее целую вечность. Если б не ты, она так и осталась бы не более чем заметкой в газете. Благодаря тебе Лила стала реальным и очень важным для меня человеком.

— Я вас умоляю, как друга прошу…