Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Гордость и предубеждение Джасмин Филд», Мелисса Натан

Посвящается Эндрю

Пролог

Все собрались около телевизора.

 

— Ой, смотри! Это ведь… как же его зовут?..

— Кого?

— Да ты знаешь…

— Кого?

— Ну этого, волосатого…

— Ах этого… Боже, тысячу лет его не видела. Где же он играл? Очень давно?

— В детективном сериале. Как же он назывался?

— А, знаю. Вместе с той женщиной!

— С какой женщиной?

— Ну как же ее? С той самой, которая… ну, это… вышла замуж за того актера.

— За какого актера?

— Ну за того, высокого, у него глаза еще такие смешные… Господи, да где же он играл? Мне это уже на нервы действует!

— А я и не знала, что они были женаты.

— Были-были. (Рыгает.) Прости, пожалуйста.

— Как же я могла забыть название того сериала?

— Какого сериала?

— Ну того, в котором играл этот тип.

— Который?

— Да ты его знаешь, мы вместе смотрели. Как же все-таки его зовут?

— Кого?

— ЭЙ, ВЫ ДВЕ ТАМ, МОЖЕТ БЫТЬ, ПОМОЛЧИТЕ НЕМНОГО? ИЗ-ЗА ВАС МЫ НИЧЕГО НЕ СЛЫШИМ, ДА И НЕ ВИДИМ…

— Извините.

— Простите, пожалуйста.

Глава 1

В поезде метро было душно и полно народу. Джасмин Филд, или Джаз, как звали ее друзья, читать книгу уже не могла, поскольку чье-то огромное тело не оставило ей для этого никакого пространства. Прижатая к двери, девушка закрыла глаза и представила, как свежий ветер чуть шевелит ветки плакучей ивы, а она сама лениво покачивается в гамаке. Где-то вдалеке воркует голубь, и доносится запах свежескошенной травы. Джасмин мечтательно улыбнулась: ее единственным желанием сейчас было — остаться навсегда в этом состоянии безмятежности.

Вдруг мужчина, стоящий рядом, громко пукнул, и грезы рассеялись.

— Это же Гарри Ноубл! — внезапно завизжал кто-то, и ей стало чуть посвободней, так как масса липких тел качнулась в ту сторону, откуда донеслись эти слова. Джаз была рада, что рядом освободилось хоть какое-то пространство. Поезд застрял на станции на десять минут — не иначе, какому-то бедолаге в первом вагоне стало плохо. Джаз никогда не принадлежала к поклонницам Гарри Ноубла, но сейчас была благодарна ему за то, что у нее хотя бы появилась физическая возможность вновь открыть книгу и читать.

Внезапно все в вагоне в едином порыве рванули к окну. Конечно же, ни единого слова при этом произнесено не было — это было лондонское метро, — но безмолвная, почти мистическая сила взаимопонимания связала пассажиров воедино. Как известно, в толпе людей могут скрываться чувства, которые одновременно владеют каждым из них, — в данном случае это были чувства усталости, раздражения и восторга, — подобное можно наблюдать в метро каждый день с утра до вечера. Однако сейчас концентрация чувств возросла до энной степени, так что отчетливо слышалось даже некое гудение, которое эта масса издавала. Джаз оторвала взгляд от книги и с удивлением посмотрела на своих попутчиков.

И тут он появился.

Невероятно, но мимо них, на расстоянии всего лишь фута, по теперь абсолютно пустой платформе станции Вест-Хэмстед вышагивал сам Гарри Ноубл. Было ощущение, что все это происходит в кино. Никто не издавал ни звука, все просто неотрывно смотрели на него, а он, такой элегантный и статный, с высоко поднятой головой и устремленным вперед взглядом, шел прямо к выходу. До чего же он был красив. Джаз могла поклясться, что губы актера шевелились, словно он разговаривал сам с собой. С таким же успехом он мог бы идти и по необитаемому острову, поскольку вообще не видел никого вокруг. Так вот почему двери вагона до сих пор не открывали, догадалась Джаз. Никому из пассажиров, значит, плохо не стало, все дело только в этой знаменитости: Ноубл наверняка считает, что везде, где бы он ни появлялся, ему должны оказывать особые почести. И тут одна молодая женщина оказалась больше не в силах сдерживать свои эмоции, несмотря даже на то, что находилась в лондонском метро. Плевать — да пошли все к черту! Она стала колотить в окно и закричала голосом, полным страсти и сердечной боли: «ГАРРИ!».

Он даже головы не повернул. Его взгляд был устремлен вперед, будто вокруг никого не существовало.

«ГАРРИ!» — присоединились к ней другие голоса, просящие и хриплые.

На этот раз очень-очень медленно он повернул свою царственную голову и выжал из себя кривую улыбку. И тогда все забыли о сдержанности. Теперь во всех вагонах, по мере того как кумир проходил мимо них, неистово кричали, колотили в окна и визжали. Просто какие-то латиноамериканские страсти. «Довольно трогательно», — подумала Джаз. И Гарри Ноубл, представитель прославленной театральной династии Ноублов, обожаемый всеми английский актер, уехавший в Голливуд и получивший там за все свои труды «Оскара», тоже соизволил изобразить, что растроган. Он даже подмигнул одной девушке, на которую упал взгляд его темных с поволокой глаз.

И после этого он удалился.

На минуту воцарилось гробовое молчание, и затем, — о, чудо из чудес! — пассажиры заговорили друг с другом.

— Боже, в жизни он даже еще шикарней.

— Он мне подмигнул! Он мне подмигнул!

— Я думала, в обморок упаду!

— Моя дочь ни за что не поверит, когда ей расскажу!

— Он мне подмигнул! Вы видели, он мне подмигнул?

Джаз была просто поражена: все эти люди, которых помимо их воли продержали в душном, закрытом пространстве кошмарных пятнадцать минут только ради того, чтобы один человек смог быстрее и комфортнее, чем они, выйти из метро, вели себя как полные идиоты. «Он же просто человек, — думала Джаз. — Обычный человек, который, как и все они, ходит в туалет, мучается головной болью, переживает из-за бородавок и страдает от запоров».

Девушка заулыбалась, представив реакцию пассажиров, если бы те узнали, что она сегодня встречается с этим напыщенным существом. И с этой мыслью она вернулась к своей книжке. Еще через десять минут двери электрички наконец открылись, и ошеломленные и потные пассажиры вывалились на платформу.

Выйдя из метро, Джаз направилась к довольно уродливой готической церкви, что находилась в конце близлежащей улицы. Там, на прослушивании, она должна встретится с Мо, своей подружкой, с которой жила в одной квартире, и с Джорджией, своей старшей сестрой. Джасмин еле тащилась по этой чудовищной жаре, которая свалилась на Лондон — дышать было абсолютно нечем, и при всем желании прибавить шагу она не могла. Никаких признаков Гарри Ноубла нигде не наблюдалось. Наверное, он прибыл в лимузине. Эх, надо было догнать его на платформе и попросить подвезти.

Джасмин и сама удивлялась, что она совершенно не волновалась по поводу этого дурацкого прослушивания. Какой бы мог получиться замечательный сюжет для ее колонки — ей всегда удавался материал о мучительных переживаниях. Однако лоб девушки вовсе не покрывался испариной при мысли о том, что ей предстоит выступать перед самим великим Гарри Ноублом. На этот раз он был режиссером того, что обещало стать грандиозным благотворительным событием века в театральном мире — спектаклем «Гордость и предубеждение» с подзаголовком «По мотивам знаменитого романа». Джасмин очень старалась преисполниться трепета, но вся эта затея выглядела слишком нелепо. Так что сарказма и юмора по поводу потных ладошек и дрожащего голоса в статье не будет. Черт! Уже в который раз Джаз проклинала свою неспособность отходить от жизненной правды, когда писала заметки.

Она была рада, что попала на прослушивание в первый день. Завтра на него придут простые люди — прокуренная массовка, сегодня же прослушивание организовано специально для тщательно отобранных актеров, писателей и разных выдающихся личностей, а также для тех нескольких счастливцев, которых мог привести с собой кто-то из приглашенных. Будучи журналисткой. Джаз решила воспользоваться положением и предложить попробоваться своей близкой подруге Мо — а вдруг той удастся получить какую-нибудь, хоть самую маленькую роль. Пригласили на сегодняшнее прослушивание и Джорджию, как актрису, подающую большие надежды. Джаз гордилась успехами своей сестры. «Не собираются ли они завтра устроить чисто рекламную кампанию, а сегодня настоящее прослушивание, — гадала Джаз. — Вряд ли людям с улицы позволят работать с самим великим Гарри Ноублом». Поскольку она сама только что видела, как потной толпе в метро не позволили даже пройти рядом с ним по платформе, сомнения казались вполне обоснованными.

Подойдя к церкви, Джаз увидела около сотни людей, которых охрана не пускала внутрь, и, стараясь не обращать внимание на возбуждение этой толпы, которая загородила ей путь, девушка стала проталкиваться к дверям, предъявив охраннику свой пропуск. Никто на нее даже не взглянул. Боясь пропустить появление своего кумира, люди не спускали глаз с улицы.

Джаз открыла тяжелые двери, и в тот же миг ей в нос ударил затхлый запах, который бывает в церкви. Она пошла по темному коридору. Интересно: Мо и Джорджия уже здесь или нет? Джасмин надеялась, что нет — тогда у нее было бы немного времени понаблюдать за собравшейся публикой.

Она свернула по коридору и лицом к лицу столкнулась с парой очков.

— Вы записаны? — спросили очки. Они были необыкновенными. Огромная фиолетовая оправа, которая практически полностью закрывала все лицо. Нет, не совсем все, а жаль.

— Распишитесь вот здесь и затем идите по коридору до конца. Там вам выдадут текст, — проинструктировали очки, которые, как обнаружила Джаз, составляли пару с огромными металлическими пластинами на верхнем ряду зубов. Джаз аж зажмурилась от восторга. Эта женщина выглядела так, будто, проснувшись однажды утром, она задумалась: «А что бы мне такого сделать, чтобы стать пострашнее?» И нашла-таки чертовски гениальное решение.

Джаз быстро поставила свою подпись. В конце коридора она увидела большой стол, заваленный грудой листов с текстами ролей. На каждом листе было написано: «Гордость и предубеждение (по мотивам знаменитого романа)». Джаз взяла один лист. Она попыталась было читать, но не могла сосредоточиться. Тогда девушка села на один из стульев, стоявших у стены, и стала ждать, когда соберется больше народу. Некоторые уже знали друг друга, и воздушные поцелуи и пылкие признания в любви вскоре наполнили комнату. Джасмин с большим интересом наблюдала за присутствующими, стараясь угадать, кто из них настоящий актер, а кто нет. Это оказалось не такой уж сложной задачей.

Вот явно вошла актриса: красивая, длинная куртка на меху; яркая внешность. Черные как смоль волосы ниспадают до угловатых плеч, ноги — такой длины, что, кажется, конца им нет, глаза стреляют во все стороны. Джаз узнала ее: она играла в трехсерийном триллере, который только что показывали по телевизору, злодейку-убийцу. Джаз была удивлена, увидев, что в жизни девушка выглядит даже еще жестче, чем на экране. Актрису звали Сара какая-то там — Джаз никак не могла вспомнить ее фамилию. Она с интересом наблюдала, как красавица взяла текст и начала его напряженно читать, вышагивая взад и вперед по коридору.

В зале появилась группа потрясающе красивых людей, один из них сразу отделился от остальных. Джаз тут же его узнала — это был актер Уильям Уитби, любимец зрителей. Славу ему принесла роль в популярном сериале «Испытания отца Симона». Уитби играл там заглавную роль — отца Симона, отзывчивого, доброго священника, который приносит мир в один из неблагополучных районов большого города. Светлые волосы песочного оттенка, красивое спокойное круглое лицо; но самой привлекательной его чертой, по мнению Джаз, было то, что Уитби запросто болтал почти со всеми присутствующими. Все к нему явно хорошо относились, и Джаз это не удивляло. И хотя актер слишком уж много обнимался и целовался с окружающими, он казался искренним и очень милым. Уитби стоял, чуть склонив к собеседнику голову, слегка поддерживая того за локоть — воплощенное внимание. Или легонько касался собеседника, перед тем как что-то сказать самому, после чего раздавался его громкий благодушный смех. Казалось, Уитби даже и не подозревал, какое впечатление производит на всех, с кем говорит, что было просто восхитительно. «Понятно, почему из него получился такой замечательный священник», — подумала Джаз.

До чего же увлекательно наблюдать за актерами. Как им удается, не прилагая никаких видимых усилий, быть такими интересными? Просто глаз не оторвать. Джасмин хотелось знать о них все, и одновременно, как это ни странно, она получала особое удовольствие именно в эти минуты, пока еще не успела узнать их настолько хорошо, чтобы распознать определенный умысел в их поведении. Все это походило на просмотр яркого цветного иностранного фильма без перевода. Джаз ничего не хотела пропустить. Ее взгляд перебегал от одного к другому. Время от времени девушка усилием воли переводила его со звезд на простых смертных вроде нее самой, но удержать его на них не могла. Звезды были так пленительны.

Появился высокий блондин, внимательно вглядывавшийся во всех присутствующих. Он напоминал Джаз большого золотистого лабрадора, пытающегося отыскать брошенную палку. У него были лучистые голубые глаза и румянец на щеках. Девушка никак не могла вспомнить, в какой пьесе или программе она его видела, но лицо его ей было хорошо знакомо. Он сел на стул у стены прямо напротив и стал тихо изучать текст. К удивлению Джаз, красавица в куртке подошла к нему и села рядом. Было видно, что они очень хорошо знали друг друга и потому обходились без слов. Вскоре к девушке в куртке подошла ее приятельница, пониже ростом и не такая шикарная. Ее сопровождал мужчина, лицо которого выражало не то озабоченность, не то растерянность.

Впервые в жизни Джаз могла наблюдать за людьми, не вызывая у них никакого недовольства, и именно это составляло для нее главную прелесть. Обычно, наблюдая за кем-нибудь, журналистке приходилось делать это очень скрытно, искоса бросая быстрые взгляды, иначе люди начинали глазеть на нее в ответ. Но эти актеры, казалось, ничего другого и не ожидали, более того, некоторые из них с радостью разыгрывали только для Джаз настоящий спектакль. «Интересно, что будет, — думала она, — если я сейчас встану и выйду из комнаты? Они, наверное, лишившись публики, просто повалятся на пол в одну молчаливую кучу и будут ждать появления следующего зрителя, чтобы все начать сначала». А, может, они и правда не замечают ее, никому не известную девушку?

Наконец Джасмин отвела от них взгляд и посмотрела на дверь. И увидела в дверном проеме лицо, от созерцания которого у нее все внутри сжалось. Не то чтобы это было уж очень неприятное лицо — даже теперь Джаз находила в нем определенную привлекательность, оставлявшую, однако, ее уже равнодушной. На лице, которое она теперь с трудом выносила, играла приторная улыбка. Тем не менее какая-то непонятная ей самой сила мешала Джасмин отвести глаза. Лицо это было до неприличия женственным: бледная кожа, полные красные губы и румяные щеки. Венчала его копна темных волос, зачесанных наверх по последней французской моде и густо умащенных бриолином. Рот, как всегда, кривился в натянутой улыбке, а глаза, которые Джаз так хорошо знала, бегали по всей комнате. Через некоторое время они остановились на ней. Доля секунды — и эти яркие глаза встретились с ней взглядом. Момент узнавания — и вот уже они наполнились подобающей случаю сердечностью.

— Джасмин Филд! Сколько лет, сколько зим! Мне следовало догадаться, что и ты здесь будешь, — сказал Гилберт Валентайн, ее бывший коллега, а ныне театральный журналист с огромным апломбом, пишущий для маленького элитного театрального журнала с не меньшим апломбом. Она знала, что Гилберт на полном серьезе считал себя выдающимся журналистом, — да и вообще выдающейся личностью, — хотя всем было ясно, что он просто использовал свое привилегированное положение, позволявшее ему посещать все закрытые просмотры и актерские тусовки, для того чтобы к своей успешной карьере журналиста добавить еще одно амплуа — источника жареных сплетен для глянцевых журналов. Делал он это не ради денег, хотя деньги никогда не помешают, а ради особой славы, которой он так жаждал. Быть известным в кругу самых страстных охотников за славой — не это ли уже огромное достижение?

Гилберт Валентайн был человеком опасным. Еще делая самые первые шаги в театральных кругах, он, хамелеон по натуре, усвоил жеманную манеру общения с целью понравиться своим жертвам. И до сих пор не мог от нее избавиться. Гилберт полностью вошел в роль и держался как истинный актер-трагик. И его манера поведения и все остальное в нем было лживым. Именно из-за таких, как он, журналистов и не любили: вечно он всех актеров выставлял в дурном свете. А если они не приглашали его на свои тусовки, Валентайн все равно умудрялся добывать о них сплетни через кого-нибудь из актерской братии, жаждущего подлизаться к нему. Так что актерам деваться было некуда, и они общались с ним как с приятелем, причем многие из них неплохо справлялись с этой ролью, может быть, лучшей в их жизни. Хотя умаслить Гилберта было не так уж и сложно. Для этого требовалось только одно — рассыпаться в комплиментах по поводу его творений. У Гилберта была своя ахиллесова пята — он сомневался в качестве своей работы. Валентайн был из тех, кто дожидается появления своего некролога, предвкушая, как все редакторы лучших газет будут бить себя в грудь и стенать, что они никогда не публиковали на своих страницах опусы этого гения. Ему и в голову не приходило, что его некролог уже написан и хранится в папке на букву Д — «Дрянь».

— А я и не знал, что ты у нас неудавшаяся актриса! — покровительственно пропел он. Можно подумать, что у Джаз меньше прав прийти на прослушивание, чем у него самого. Гилберт присел рядом.

Ей так нестерпимо хотелось осадить его, заявив: «Как, впрочем, и ты», — но Джасмин прекрасно понимала, это лишь умалит ее достоинство. Что очень огорчало девушку.

Так что она просто улыбнулась и сказала:

— Ну, зато теперь ты знаешь обо мне все.

— Боюсь, не все, — самодовольно улыбнулся Валентайн. — Как дела в вашем милом маленьком дамском журнальчике?

Джаз вполне могла бы напомнить ему общеизвестную статистику: читательская аудитория «Ура!» — ее «маленького дамского журнальчика» — была на три четверти миллиона больше, чем у его элитного журнала. Но вместо этого она лишь глубоко вздохнула и сдержанно произнесла:

— Неплохо, спасибо.

— Вот и замечательно, — проворковал он.

— А как дела в мире театральной журналистики, где все отличаются тонким художественным вкусом?

Гилберт тяжело вздохнул, потер глаза пухлыми, белыми руками, но тут же спохватился — лучше этого не делать, так как набриалиненные волосы спадали прямо на глаза. Джаз заволновалась: уж не намерен ли он случайно пробоваться на роль Дарси?

— Архиплохо. Никто не ценит того, что мы делаем. Но, — стоически признался он, — моя работа мне нравится. Жить без этого просто не смог бы.

— Конечно, не смог бы.

— Ты так хорошо меня знаешь.

Джаз с грустью кивнула.

Валентайн покровительственно похлопал ее по руке, которую девушка тут же отдернула — внезапно зачесалась щека.

— Ну так признайся, какую же роль ты хотела бы получить?

Джаз засмеялась.

— Да я просто так пришла — набраться опыта.

— Ага! — воскликнул Гилберт, обличающе тыча в нее перстом. — Ты здесь, чтобы собрать материал для своей колонки! «Работая с Гарри Ноублом». Или что-нибудь в этом роде! Молодец, девочка! Я сделал то же самое в прошлом году, когда устраивали прослушивание для желающих играть в спектакле «Где же моя другая нога?» в театре «Лягушка и гончая». Я написал очень-очень смешную статью. Ну просто блеск.

Джаз с трудом выдавила из себя улыбку. Почему Гилберт оказался здесь, можно было не спрашивать — и так ясно. Конечно, он слегка побаивается Гарри Ноубла, но в то же время надеется неплохо заработать. И еще Джасмин была уверена, что в глубине души Валентайн всегда хотел быть актером, — обычное дело для журналистов, работающих в театральной среде.

— Ты, конечно же, понимаешь, — вкрадчиво сказал Гилберт, — что я лично знаком с Гарри Ноублом.

Джаз вопросительно подняла брови, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вдохновить Гилберта и дальше развивать эту тему.

— Тебе ведь известно, что его тетка, мадам Александра Мармедьюк, — произнеся это имя, Гилберт скорбно потупил свой взор, будто она уже почила в бозе, была святой или что-нибудь в этом роде, — покровительствует нашему журналу? Без нее вся моя жизнь потеряла бы смысл. Ни одно другое периодическое издание, ты прекрасно это знаешь, не относится с таким благоговением к театру, как наше. — Джаз поморщилась. — Я обязан мадам Александре своим благосостоянием, а значит, и жизнью. Она просто удивительная женщина. А как она в тридцатые годы играла Офелию!.. — Он закрыл глаза, словно предаваясь воспоминаниям. — … Лучшая Офелия всех времен. Никому и никогда уже не превзойти ее, — шепотом заключил он и благоговейно замолчал.

Джаз кивнула, прикидывая, уж не та ли это постановка, когда на Офелии был парик, походивший на дохлого осьминога.