Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Роковая женщина», Майкл Корда

Маргарет — с любовью,

Дику Снайдеру — дружески,

также с благодарностью

Джони Эванс — за ее

неослабевающий энтузиазм и ободрение

и Линн Несбит — за всегдашнюю

поддержку.

Кто из вас без греха, первый брось в нее камень.

От Иоанна, 8.7.

Пролог

— Если отец девушки так дьявольски богат, почему она тогда торчит в этой паршивой дыре?

Мартин Букер чувствовал себя слишком усталым, чтобы сразу отвечать на вопрос пилота. Кроме того, он был юристом. И потому никогда не говорил, не обдумав сначала своих слов как следует.

Пейзаж внизу представлялся Букеру изображением поверхности Марса — пыльное, бесплодное, голое пространство: тянувшаяся бесконечными милями пустыня лишь время от времени прерывалась зубчатыми скалистыми горами, а затем снова шли мили однообразной пустыни. С высоты десяти тысяч футов невозможно было разглядеть хоть какие-то признаки жизни, а единственное заметное движение создавали взметавшиеся порой облака пыли.

Хотя на нем были темные очки — пилот настоял, чтобы он обязательно приобрел их перед вылетом из Найроби, — солнечные лучи ослепляли.

Это казалось чудом современной техники, но менее каких-то двадцати четырех часов назад он был еще в Нью-Йорке — свежий номер «Уолл-стрит джорнэл» лежал в кейсе даже неразвернутым. Он был измучен и изнемогал от жажды, у него тупо ныли мышцы и жутко болела голова, наконец, к его великому унижению, он чувствовал дискомфорт в урчащем желудке. Он, конечно, надеялся, что эти его страдания — всего лишь следствия полета, но, положа руку на сердце, не мог себя в этом убедить.

— Следовало знать ее отца, чтобы это понять, — произнес он наконец, возвысив голос, чтобы перекрыть шум двигателей. Честно говоря, думал он, это лишь одна часть правды. Следовало знать всю их проклятую семейку и всю ее историю, начиная с того самого дня, когда молодом бухгалтер по имени Кир Артур Баннермэн увидел вдруг для себя шанс разбогатеть и, ухватившись за него, создал одно из величайших состояний Америки.

И, конечно, надо было знать саму девушку.

Букер знал девушку. Или думал, что знал, по крайней мере. Он даже любил ее когда-то, может быть, любил и теперь. Она тоже любила его, в этом он был уверен.

Мог бы он поклясться в этом перед судом? — спросил он себя. Но как большинство вещей, которые действительно имеют значение в жизни, суд присяжных не принял бы его слова во внимание. Не было ни депозитов, ни письменных свидетельств, ни каких-либо иных документов, которые можно было бы представить в качестве доказательств его заявления. На юридическом факультете Гарварда не читают лекций по чувствам. Закон бесстрастен и потому не подчиняется эмоциям, да и он сам тоже, возможно, поэтому он ее и потерял…

Он безуспешно старался представить себе, что Сесилия Алдон Баннермэн живет уже много лет где-то здесь. Букер был на ее выпускном балу. Журнал «Вог» назвал ее «Дебютанткой года». Она была единственной девушкой, из тех, кого он знал по Радклиффу, у которой был собственный «мерседес». Доход с ее трастового фонда, которым Букер теперь управлял, позволял ей жить комфортно, даже экстравагантно, и там, где она пожелает.

— Меня не волнует, кто ее отец, но она — совершенно ненормальная, если хотите знать мое мнение.

Букер знать мнение пилота не хотел. Заслонившись ладонью, он взглянул в иллюминатор на зеленую переливающуюся полосу на дальнем горизонте.

— Что это? — крикнул он, скорее из желания сменить тему, чем из любопытства.

— Озеро Туркана. Его еще называют озером Рудольф — или Нефритовым морем. Мы почти на месте.

Пилот сделал крутой вираж и стал снижаться над озером. Его размеры изумили Букера, когда он смог определить их более четко. На дальнем берегу виднелась горная гряда.

— Оттуда течет река Омо, — выкрикивал пилот. — Здесь встречаются Кения, Судан и Эфиопия. Край света, черт бы его брал.

Местность показалась Букеру еще менее гостеприимной, чем пустыня, которую они только что перелетели.

Он вспоминал Сесилию на скачках в Девоне — высокую, угловатую девушку, напряженно покусывающую губы, когда она выводила своего чистокровного гунтера на последний заезд под вежливые аплодисменты разряженной публики. «Мать девочки тоже прекрасно ездила на лошади, — вспомнил он слова тетки Сесилии Кэтрин, — она говорила с ним через открытую дверцу своего сделанного по особому заказу довоенного «роллс-ройса», который упорно именовала «универсал» на английский манер. — Все девочки Баннермэнов были хорошими наездницами, — добавила она. И затем, после паузы: — А мужчины держались в седле словно мешки с углем».

Букер не умел ездить верхом. Он даже лошади вблизи не видел, пока не встретил Сесилию. Он спросил себя, не сложилось бы все у них по-иному, если бы он научился верховой езде, И со вздохом решил — вероятно, нет.

 

Желудок Букера стиснуло, когда летчик резко сбросил высоту. Перед ними простиралось озеро. На взгляд Букера, цветом оно больше напоминало консервированный гороховый суп, чем нефрит.

— Ищите на озере судно, — сказал пилот. — Это единственный способ определить посадочную полосу.

Вперившись в иллюминатор, Букер заметил впереди точку на воде и указал на нее. Под ними на якоре стоял большой рыбацкий траулер — точнее, нечто, очертаниями напоминавшее Букеру траулер, но полностью покрытое каким-то сероватым веществом, словно бы его окунули в разведенный гипс и дали засохнуть. Пилот снизил самолет до уровня мачт, а затем резко спикировал к берегу. Сотни птиц снялись с траулера и на миг беззвучно взмыли в горячий воздух, а затем снова спустились на свои насесты.

— Чертовы ооновцы хотели научить племя туркана коммерческой ловле рыбы, — сказал пилот и хохотнул. — Прислали сюда команду норвежских рыбаков. Доставили по частям траулер. Собрали его на месте. На нем теперь столько птичьего дерьма, что было бы даже удивительно, если б оно не воняло…

Птичьи выделения, подумал Букер. Он был в пути двадцать четыре часа для того, чтобы лицезреть гуано!

— В озере есть рыба?

— Оно просто кишит рыбой, черт возьми. Все крупные, погань — на два, три фунта. С этим нет проблем. Но они забыли, что до Найроби нет ни одной дороги, даже самой паршивой. Нет места, где можно было бы выловленную рыбу сбывать!

— Значит, норвежцы уехали домой и бросили судно?

— Нет, они все еще здесь, бедолаги. Пытаются построить хладокомбинат для заморозки рыбы, но, честно говоря, уже утратили к нему всякий интерес. Это Африка, приятель… Ну, прибыли. Дом, милый дом…

Внезапно перед ними возникла пыльная посадочная полоса, обозначенная по краям пустыми ржавыми бочками из-под дизельного масла. На дальнем ее конце на ярком солнце поблескивал сарай из рифленого железа. Рядом возвышалась мачта, с которой безжизненно свисал флаг Объединенных Наций. Множество голых черных детишек, возникших словно ниоткуда, бежало по площадке, размахивая руками.

На уровне земли жара в одно мгновенье стала невыносимой. Букер, в костюме-тройке, обливался потом, даже пилот в рубашке с короткими рукавами весь взмок.

— Здесь, должно быть, как в духовке, — сказал Букер.

— Сто двадцать градусов по Фаренгейту, — по крайней мере, днем.

— А ночью?

— Сто двадцать. Всегда сто двадцать, днем или долбаной ночью. Садимся!

Шасси достигли земли, подняв под крыльями тучи пыли. Завизжали тормоза, и пилот, переключив зажигание, указал на детей, носившихся вокруг самолета.

— Когда-нибудь один из этих маленьких ублюдков угодит под пропеллер. Это единственный способ заставить всех здешних хоть что-то усвоить.

Он выключил двигатели и потянулся мимо Букера, чтобы открыть дверь. Это было все равно, что распахнуть дверь плавильной печи, подумал Букер, вспоминая свой визит на сталелитейный завод, которым семья Баннермэнов владела в Питтсбурге. Жара ударила его подобно ядерному взрыву. Она вмиг высушила пот на всем его теле и вызвала такую слабость, что он едва не упал, выбираясь наружу.

— Крепись, парень! — пилот, выпрыгнув вслед за ним, проводил Букера в тень навеса, где тот остановился на миг перевести дыхание. Внутри находился пыльный «лендровер» с открытым капотом. Рядом высокий бородатый блондин с яркими голубыми глазами вытирал ветошкой грязные руки. Он был в коротких шортах и сандалиях, и Букеру, даже в его теперешнем состоянии, не составило особого труда догадаться, что это и есть один из тех несчастных норвежцев.

— Ну как, Карл, — бодро заговорил пилот, явно невосприимчивый к жаре, — подбросишь нас до лагеря беженцев?

Выражение лица норвежца, и без того меланхоличное, затуманилось еще больше. Он отрицательно покачал головой.

— Машине капут, — сказал он. — Я думал, может, вы привезли запчасти.

— Ладно. Не бери в голову. Они там слышали, что прилетел самолет. Кто-нибудь приедет.

— Возможно. Но они очень заняты.

— Насколько далеко лагерь? — спросил Букер. Он лелеял надежду на автомобиль, возможно, даже с кондиционером, на бутылку холодного пива. На сотню футов от воды берег озера был покрыт слоем гниющей под яростным солнцем разлагающейся рыбы, и вонь ошеломляла.

Перспектива ожидания казалась невыносимой. Земля обжигала даже в тени, сквозь подошвы прочных черных туфель. Неожиданно он почувствовал зуд и обнаружил, что его руки сплошь покрыты множеством зеленых мелких мух, а потом осознал, что они еще и на его лице. Он попытался было смахнуть их, но мухи налетели еще пуще, деловито облепляя веки и ноздри.

— Озерные мухи, — объяснил норвежец. — Они кусаются не очень больно. Лагерь примерно в десяти километрах. — Он небрежно указал рукой на видневшиеся вдали скалы. — За этой грудой камней.

Букер с трудом представлял себе, как вообще хоть кто-то мог отважиться жить «за этой грудой камней», не то что целое поселение.

— Лагерь большой? — спросил он в надежде, что в таком случае там может оказаться помещение с душем или хотя бы с кондиционером.

— Большой, — ответил норвежец. — Несколько гектаров. Там тысячи людей живут в палатках — те, кому повезло, конечно.

— В палатках? Тысячи людей? Откуда?

— Они перешли границу Уганды. Там, в Уганде, засуха, племенные войны, поговаривают, даже каннибализм. Кенийцы не хотят их здесь терпеть, поэтому согнали в лагерь. Если они попытаются двинуться оттуда, племя туркана убьет их всех. Здесь едва хватает пищи и воды самим туркана, так что не надо их винить в жестокости. — Он выглянул из-под руки. — Похоже, вам повезло.

Вдали, между двумя скальными выступами, Букер увидел — или подумал, что видит, — клуб пыли. Устремив туда свой взгляд так пристально, что у него даже заболели глаза, он разглядел черную точку, которая затем начала увеличиваться с каждой минутой. К горькому разочарованию Букера, к ним приближался открытый джип. При мысли о том, что в нем предстоит проехать десять километров, у него заныло сердце.

— Карл, пива для нас не найдется? — спросил пилот.

Норвежец скорбно покачал головой.

— До следующего самолета — нет. В любом случае, генератор тоже капут. Нету льда.

Джип промчался по взлетной полосе, сопровождаемый ордой голых, тощих, как стервятники, детей. Букер не понимал, как они могут бегать по такой жаре. Сам он с трудом мог даже стоять.

Джип остановился, и оттуда вышла женщина. Как только Букер увидел ее, он внезапно ожил: он словно бы снова оказался в Кайаве холодным осенним утром и, стоя на лестнице, смотрел, как Сесилия и ее отец садятся на коней, чтобы возглавить охоту с гончими по огромному лугу, а кругом, насколько в состоянии видеть глаз, тянутся земли Баннермэнов — округлые пестрые холмы, пылающие в ярком свете красным и рыжим…

Тогда она была в черной амазонке и высокой шляпе с вуалью — женщинам Баннермэнов полагалось ездить по-дамски даже на псовой охоте в Кайаве. Это была одна из великого множества «особенностей», что отличали Баннермэнов от других людей — даже от других богатых людей.

Она всегда была худой — среди Баннермэнов вообще не было толстых, словно лишний вес не являлся проблемой для тех, кто принадлежит их классу и состоянию. Сейчас она еще больше похудела, а ее кожа запылилась и была залеплена мошками. На ней были брюки цвета хаки и бледно-голубая рубашка, мокрая от пота. На голову был накинут капюшон, вроде тех, что носят в наиболее либеральных монашеских орденах, создавая некий религиозный эффект. На рукаве у нее была повязка с красным крестом.

Он подошел к краю навеса, чтобы она могла сразу его увидеть, судорожно соображая, каким образом сообщить ей печальное известие. Около двух дней он не думал почти ни о чем другом, но теперь, когда он был здесь, все заготовленные фразы показались ему нелепыми. Да и необходимости в этом не было: она наверняка сама обо всем догадается, как только его увидит.

Она остановилась в нескольких футах, все еще на солнцепеке. Прикусила губу точно так же, как во время соревнований в Девоне, когда она выиграла Резервный чемпионат, или в тот день, когда они расстались.

— Мартин! — сказала она тем ровным голосом, что он так хорошо помнил, который казался посторонним совершенно лишенным эмоций, но всегда неуловимо трепетавшим от усилий скрыть свои чувства — которые, как предполагалось, не должны быть присущи Баннермэнам. — Это отец?

Букер кивнул. Он надеялся, что сумел придать своему лицу достаточно скорбное выражение, несмотря на залепившую его мошкару. Сам он не скорбел по Баннермэну, как и большинство людей — но знал, что Сесилия не входит в их число.

— Он болен, Мартин? Он зовет меня?

Букер откашлялся. Ему хотелось бы поговорить с ней без посторонних, чтоб их не слушали пилот и норвежец, но он не мог заставить себя выйти на солнцепек. Он чувствовал, что выглядит нелепо — без сомнения, он был единственным человеком на сотни миль вокруг, который был одет в темно-синий костюм-тройку и держал под мышкой черный кожаный кейс.

— Сеси, он умер, — наконец мягко сказал он.

Он решил не говорить о смерти Баннермэна больше, чем это необходимо. Должно пройти достаточно времени, чтобы Сеси узнала все подробности. Сейчас неподходящий момент.

Мгновение они стояли, глядя друг на друга в молчании, затем Букер выступил на солнцепек и обнял ее, когда она разрыдалась. Она была последней из детей Артура Алдона Баннермэна, кто узнал об его смерти. И единственной, кто заплакал.

 

Посол Соединенных Штатов в Венесуэле Роберт Артур Баннермэн получил известие о смерти отца двумя днями раньше, в Каракасе, хотя и ему не сразу сообщили, при каких конкретно обстоятельствах это произошло. Позднее он сумел оценить иронию ситуации.

Его не было в резиденции, когда поступило трагическое сообщение. В его обычае было покидать посольство в шесть часов вечера, если не было назначено официальных приемов, с категорическим указанием не беспокоить его, разве что в крайнем случае. Но в отношениях между Соединенными Штатами Америки и Республикой Венесуэла редко возникали напряженные ситуации, что, собственно, и было одной из причин, по которой Роберта Баннермэна направили на этот пост.

Были и другие причины, хотя ни одна из них не включала в себя особые таланты Роберта Баннермэна в области дипломатии. Каждый победивший кандидат в президенты от республиканской партии чувствовал естественную потребность «сделать что-нибудь» для семьи Баннермэнов, которая никогда не отказывалась поддерживать даже самых, казалось бы, бесперспективных кандидатов в президенты от этой партии. Для многих людей Баннермэны являлись даже почти синонимом республиканской партии, во всяком случае, ее богатого интернационального крыла с Восточного побережья. Артур Баннермэн, отец посла, много лет назад хотел сам представлять свою партию на выборах, однако менее аристократичные республиканцы острили, что он надеялся принять корону короля Артура по одобрении съезда, и, конечно, трудно было представить, как он продирается сквозь сито первичных выборов или заключает сделки с жующими сигары политиками.

Баннермэны, как Лоджи, Кэботы и Сальтонсталлы, симпатизируя республиканской партии, все-таки держались от нее в стороне, поскольку подозревали, и вполне обоснованно, что взаимностью они не пользуются.

И все же верность Артура Баннермэна — и его давнее разочарование — требовала какого-то вознаграждения, и, поскольку он владел несколькими тысячами акров земли в Венесуэле, казалось наиболее логичным назначить его старшего сына послом в этой стране.

Это был не тот пост, которого желал бы Роберт Баннермэн, и не тот, который, по мнению его отца, хоть отчасти ему подходил, но он принял его — в какой-то степени из соображений, что «положение обязывает», а в основном, потому, что чувствовал — наконец он получит хоть что-то, после двух безуспешных и настойчивых попыток занять кресло в Сенате. Кроме того, это было предложение, от которого было трудно отказаться, если он вынашивал честолюбивые планы сделать блестящую политическую карьеру — а было хорошо известно, что он нацелил глаз на место губернатора штата Нью-Йорк, — тема, которой президент коснулся слегка уклончиво, когда предложил Роберту место посла.

— В конце концов, Боб, — сказал президент, сверкнув белоснежными зубами, — у вас есть внешность, деньги, громкое имя… кроме того, вы можете связываться с Кайавой через Олбани каждый день по полчаса… прекрасная должность, и вы можете ее занять.

Роберт Баннермэн болезненно скривился, когда президент назвал его «Боб», но постарался скрыть это. Как и его отец, он не позволял, чтобы кто-нибудь сокращал его имя и вообще он ненавидел фамильярность, однако вряд ли он мог сделать замечание самому президенту.

Роберт разделял взгляды президента относительно своих достоинств. Он был привлекателен — и знал это. Его фамилия была знаменита, хотя он давно усвоил, что в политике это далеко не всегда гарантирует успех. Когда умрет его отец, он будет контролировать одно из крупнейших состояний в Америке. А пока что ему оставались ощутимые долги за финансирование своих предвыборных кампаний за место в Сенате, и должность посла в стране, чья столица чем-то напоминала ему Майами.

Он сразу же оценил выгоды своего нового положения, У американцев сохранились нелепые представления об аморальности огромных состояний, но в Венесуэле богачи подобным комплексом неполноценности никогда не страдали. Они купаются в роскоши, живут для собственного удовольствия и не платят налогов, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Это было общество, как по мерке скроенное для красивого, богатого сорокалетнего разведенного мужчины, интересы которого сводились к поло, гольфу и легендарному успеху у женщин.

 

Когда в полночь в посольстве заработал факс, личного помощника посла бросило в пот. Он, конечно, знал, где найти посла Баннермэна — это входило в его служебные обязанности. Но он также знал и то, что лучшим способ вызвать гнев посла — потревожить его во внеурочное время. Однако это его долг, напомнил себе молодой человек. Он подошел к факсу и, оторвав только что присланное сообщение, положил его в карман. Затем он спустился вниз, чтобы вызвать машину посольства.