Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Что сделала моя лучшая подруга», Люси Доусон

Глава 1

— Вы можете сказать мне, что случилось, Элис? — произносит спокойный голос на другом конце телефонного провода.

Сердце у меня бешено колотится, прямо-таки плющится о грудную клетку, мне трудно дышать. «Тук, тук», — отдается в ушах.

— Это моя лучшая подруга, — выдыхаю я в трубку, и голос у меня от страха невольно становится писклявым. — Кажется, она пыталась покончить с собой.

Я смотрю на разбитую бутылку от виски у ног Гретхен, на осколки стекла вперемешку с разбросанными таблетками.

— Пожалуйста, ей нужна помощь!

Я еще что-то соображаю. Диктую адрес, а затем непослушными, одеревеневшими пальцами, которыми несколько секунд назад едва сумела набрать «999», с трудом засовываю телефон в держатель, висящий на стене. А потом остаемся лишь мы — я и Гретхен, в тишине ее гостиной. Еще не слишком поздно, и люди в соседних квартирах и домах только-только возвращаются домой с работы. Они устало сбрасывают туфли, ставят на плиту кастрюли и сковородки… а здесь не слышно ни звука. Царит жуткое, гнетущее безмолвие. Ни телевизора, ни радио, никаких признаков жизни.

Я отступаю назад, не отрывая взгляда от Гретхен, а когда чувствую спиной стену, сползаю на пол. Я слышу свое хриплое дыхание и пытаюсь дышать ровнее.

Гретхен сидит не в своей обычной развязной позе, она примостилась в углу, где сходятся две стены. Одна ее нога согнута в колене, голова упала на грудь, рука неестественно вытянута. Вид у нее такой, будто она слишком много выпила и не удержалась на ногах.

В воздухе — липкий, противный запах спиртного. Около ног Гретхен — темная лужица, усыпанная маленькими белыми таблетками, похожими на конфетти. Я не вижу лица подруги, оно занавешено длинными волнистыми светлыми волосами. Она молчит и не двигается. Я не понимаю, то ли она без сознания, то ли — о боже! — мертва. Меня мутит, зубы выбивают дробь. Я должна что-то сделать. Надо бы, наверное, положить ее так, чтобы ей было легче дышать, но я совершенно не могу вспомнить, какое положение будет правильным. Кроме того, мне страшно к ней прикоснуться. Она похожа на плакат о вреде героина, который нам показывали, когда я училась в шестом классе, — но только девушку, изображенную на том плакате, нашли через три дня после того, как она умерла от передозировки.

Я подтягиваю колени к груди, крепко зажмуриваюсь и представляю себе, как «неотложка» спешит к нам на помощь и водители машин и мотоциклисты спешно сворачивают на автобусную полосу. Я чувствую, что начинаю раскачиваться вперед и назад, но ничего не могу с собой поделать.

Проходит, как мне кажется, целая вечность, и наконец я слышу вдалеке вой сирены. Он звучит все ближе и ближе. А потом на стене над головой Гретхен начинают мигать пятна голубого света.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть, хотя я так ждала этого звонка. Я неуклюже поднимаюсь и бросаюсь через комнату. Из динамика домофона звучит мужской голос, называет мое имя. Я нажимаю кнопку и быстро говорю:

— Третий этаж. Мы здесь!

Вешаю трубку и открываю дверь квартиры. И тут же слышу топот на железной лестнице. Ну вот они наконец. Мужчина и женщина, оба старше меня, в зеленой медицинской форме. Они быстро проходят в комнату, склоняются над Гретхен и принимаются задело. Я ощущаю неимоверное облегчение, но на меня тут же градом сыплются вопросы.

— Элис, вы не знаете — она приняла все эти таблетки?

— Элис, она раньше совершала что-нибудь подобное?

Я понимаю, зачем они это делают — называют меня по имени. Пытаются поддержать мою связь с реальностью, а я пытаюсь им помочь. Я говорю им все, что могу.

А потом мы оказываемся в «неотложке». За рулем — женщина, и это меня удивляет, хотя я сама не знаю, почему это должно меня так удивлять, а мужчина тихо сидит около головы Гретхен и поправляет какую-то трубочку. Я придерживаюсь одной рукой за стенку и стараюсь не соскользнуть с сиденья. А еще я пытаюсь не смотреть на тело Гретхен, пристегнутое ремнями к носилкам, которые раскачиваются в такт рывкам «неотложки», с воем сирены пробирающейся сквозь запруженную машинами улицу.

У меня начинают дрожать пальцы. Вдруг в тесной машине, набитой всякими приборами и проводами, становится жутко жарко. Я хватаю ртом воздух, и врач с беспокойством смотрит на меня. Кажется, он сказал, что его зовут Джо… не могу вспомнить.

— Все хорошо, Элис, — подбадривает он меня. — Мы уже почти на месте.

Наверное, это и называется «шок».

— Так значит, Гретхен — ваша лучшая подруга? — громко спрашивает врач, перекрывая вой сирены. Спрашивает таким тоном, будто мы с ним болтаем у стойки в баре. — Школьная подруга? Университетская?

— Э-э… — Я пытаюсь прийти в себя. — Нет, мы знакомы по работе.

Я думаю о Лос-Анджелесе. Вспоминаю, как мы, хохоча, словно ненормальные, идем по Скай-бару, взявшись за руки. Гретхен радостно шепчет мне: «Это стоит увидеть!»

— Чем вы занимаетесь? — спрашивает врач.

— Я фотограф.

— Так значит, Гретхен с вами работает?

Черт, какое это имеет значение?

— Нет, но я с ней познакомилась по работе, — отвечаю я, пытаясь быть вежливой, и невольно бросаю взгляд на Гретхен, пристегнутую к носилкам.

«Неотложка», похоже, замедляет ход и начинает дергаться из стороны в сторону — наверное, мы лавируем между плотно едущими машинами. А потом неожиданно снова устремляемся вперед на большой скорости. Я сдвигаюсь влево. Гретхен лежит совершенно неподвижно, а каталка съезжает в сторону и на дюйм приближается ко мне. Если каталка качнется сильнее на такой скорости, она придавит меня к стенке.

— О! — вскрикивает врач и придерживает каталку рукой.

«Неотложка» замедляет ход и останавливается. Распахиваются дверцы, в кабину влетает холодный январский воздух, ударяет по лицу, будто пощечина. Но мне становится лучше. Я вижу похожие на огромную открытую пасть распахнутые двери приемного покоя, вижу медсестер, смотрящих на нас снизу вверх. Я сижу неподвижно. Выносят Гретхен, потом я неловко выбираюсь из машины.

Каталку провозят под пристальными взглядами скучающих, удрученных людей с растяжением лодыжек и прочими легкими травмами. Наверняка они сидят здесь часами, обреченные листать истрепанные женские журналы, со всеми этими письмами читательниц про «восхитительные» способности внучат, советами насчет выведения пятен с шелковой блузки, образцами вязок и рецептами обезжиренных чизкейков. Я неуверенно иду следом за каталкой, потом чувствую, как кто-то мягко, но решительно берет меня за руку и отводит в сторону. Гретхен увозят, двери захлопываются, но через стеклянные окошечки я вижу головы медиков, торопливо снующих по палате.

— Элис? — обращается ко мне медсестра. — Можете пойти со мной? Нам нужны кое-какие сведения.

Она отводит меня в маленькую комнату, где есть стул, стол и раковина, над которой висит табличка: «ПОЖАЛУЙСТА, МОЙТЕ РУКИ». Она расспрашивает меня о ближайших родственниках Гретхен и интересуется, кому из них можно позвонить.

— Э-э… Ее брат, Бэйли… мой бойфренд, Том, — произношу я автоматически, не задумываясь, но тут же соображаю, что на самом деле это уже не так и надо бы сказать «бывший бойфренд», но я упустила момент.

— Бэйли сейчас в Мадриде — в аэропорту. Был там, по крайней мере. Он мне оттуда звонил. Просил навестить Гретхен. Том уехал по работе в Бат…

— У вас есть телефон Бэйли? — спрашивает медсестра.

Я начинаю перебирать в уме номера телефонов.

— У него рабочий мобильный. Правда, он часто его выключает. Ноль семь девять… нет, не так… Ноль семь восемь семь… Простите, не могу сосредоточиться. Не могу…

— Не спешите, подумайте, — терпеливо говорит медсестра.

Наконец я вспоминаю номер. Медсестра записывает его, отрывает взгляд от блокнота и спрашивает:

— А как насчет номера Тома?

— Ноль семь… — начинаю я, но не договариваю. — Скажите, а могу я сама ему позвонить? Это ничего?

— Конечно, — кивает медсестра. — А не знаете ли вы, как нам связаться с родителями Гретхен?

Я качаю головой.

— У нее с родителями непростые отношения. С Бэйли она…

Медсестра меня прерывает.

— Родителям обязательно нужно позвонить, — мягко настаивает она, и тут до меня доходит, что она хочет сказать, хотя и не произносит этого.

— Я не знаю их номера, — уныло отвечаю я. — Я с ними вообще не знакома! А где Гретхен? Что с ней?

— Она в реанимации, — успокаивает меня медсестра. — Я сейчас передам эти сведения и сразу вернусь. Через секунду.

Оставшись одна, я беру сумочку и достаю из нее мобильник, но вижу, что сеть тут не ловится. К тому же я не уверена, можно ли в больнице пользоваться телефоном. Я сую мобильник в сумочку. Придется подождать возвращения медсестры. Я смотрю в упор на табличку «ПОЖАЛУЙСТА, МОЙТЕ РУКИ» и стараюсь не впасть в панику.

Медсестра вскоре возвращается. Бэйли нашли в аэропорту перед отлетом в Лондон. Мобильник у него оказался включенным, но батарейка почти совсем разрядилась, и телефон, видимо, отрубился через считаные секунды после того, как медсестра успела сказать ему, что я нахожусь здесь с Гретхен и как называется больница. Я представляю себе, как он сидит, одинокий и напуганный, на жутко неудобном кресле в зале ожидания, и ничего не может сделать, чтобы не ждать так долго… а может быть, он уже садится в самолет.

Я спрашиваю, можно ли мне позвонить Тому с моего мобильного, но она качает головой.

— К сожалению, звонить можно только на улице, — произносит она.

Я говорю ей, что сразу вернусь, и решительным шагом выхожу из приемного покоя на автостоянку. Снаружи холодно и темно, как всегда бывает январскими ночами. Я непроизвольно поеживаюсь, потому что одета довольно легко — на мне спортивные брюки и не слишком теплая куртка. Одной рукой я нажимаю на кнопки, нахожу номер Тома и жду ответа. С моих губ слетают облачка пара. Другой рукой я обхватываю себя и засовываю пальцы в рукав, чтобы согреться.

Я попадаю на голосовую почту. Либо у него выключен телефон, либо он поместил мой номер в черный список.

— Привет, это я, — произношу я после гудка. Голос у меня дрожит. — Том, я в больнице с Гретхен. Тебе нужно сюда приехать. Мы в приемном покое. Я должна срочно вернуться туда, а внутри мобильник включать не разрешают, так что ты не сможешь мне перезвонить — но, пожалуйста, приезжай как можно скорее…

Я диктую адрес и замолкаю. Правильно ли я все сказала? Может быть, нужно было рассказать ему, что произошло? Или лучше пусть он поменьше знает, пока не доберется сюда? Я не хочу, чтобы он гнал машину как сумасшедший, словно наперегонки со смертью. Еще расшибется, чего доброго. Я вдруг понимаю, почему такие звонки поручают обученным больничным специалистам. Я жду несколько секунд — ровно столько, сколько Тому потребуется, чтобы получить голосовое сообщение, но он не перезванивает сразу, поэтому я очень неохотно отключаю мобильник и возвращаюсь.

Через сорок минут мне сообщают, что Том позвонил в больницу и он уже в пути. К девяти часам вечера Гретхен перевели в палату интенсивной терапии — ПИТ, как они это называют. Она по-прежнему без сознания, но мне передают, что Бэйли попросил меня посидеть с ней. Около Гретхен деловито суетятся три медсестры, переговариваются на своем профессиональном языке, непонятном для меня. Время от времени звучат слова вроде «отсасыватель», «капельницы», «концентрация», «давление падает».

Я сажусь как можно дальше от больничной кровати и начинаю беззвучно произносить имя Гретхен, словно мантру, чтобы навести хоть какой-то порядок во взбудораженном мозгу. Произнося это имя, я представляю себе маленькую куколку с локонами, обрамляющими фарфоровое личико, с глазками, которые не закрываются даже тогда, когда она лежит. Гретхен, распростертая на кровати, подключенная ко всем этим аппаратам, проводам и трубочкам, сейчас и вправду выглядит такой хрупкой… В тишине слышно, как негромко попискивают приборы.

Кожа у Гретхен словно восковая, она бледна, ни намека на румянец. Она больше похожа на Коппелию[?], чем на игрушку для маленькой девочки, лежащую в мастерской и ожидающую, когда ее оживят. На настоящую девушку в полный рост, с кремовой кожей, которая вот-вот сядет на кровати и сбросит с себя одеяло. Но ее веки не поднимаются, она не вздрагивает, ее губы приоткрыты, в них зажата трубка, с помощью которой кислород попадает в ее обожженную глотку. Вдруг она представляется мне надувной куклой, которую заставили заниматься извращенным сексом.

Я смотрю на ее руки. Большие пальцы, указательные, безымянные… С маленькими, аккуратными, ровно подстриженными ногтями. Ее длинные распущенные волосы зачесаны назад. Я знаю, она бы жутко разозлилась, увидев себя в таком виде. Гретхен предпочла бы, чтобы ее волосы живописно разметались по подушке. Уж она бы устроила в такой ситуации целое театральное представление. Правда, вид у нее и так неземной. Красота Гретхен такова, что ее не испортить ни тусклыми волосами, ни отсутствием косметики.

Есть одна картина. Кажется, я видела ее в Национальной галерее. Девушка лежит на плоту, и этот плот плывет вниз по течению к месту погребения. Девушка заледенелыми пальцами прижимает к груди бледно-розовые цветы. Ее волнистые светлые волосы струятся, будто речные водоросли, прозрачное зеленое платье свешивается за края плота и тянется за ним, просвечивая сквозь поверхность чуть колышущейся воды. Вот как сейчас выглядит Гретхен.

Я с ужасом ловлю себя на мысли о том, так ли она будет выглядеть мертвой, или в решающее мгновение что-то маленьким облачком выскользнет из нее — почти невидимое. Устремится к потолку и начнет путь к тому раю, в какой верит Гретхен. Я чувствую, как глаза застилают слезы, меня снова начинает слегка знобить. Одна из медсестер с любопытством смотрит на меня. Я ухитряюсь испуганно и жалко улыбнуться. Она сочувственно улыбается в ответ. Я гадаю: сумела ли она все прочесть по моему лицу. Вряд ли. Она отворачивается и продолжает что-то записывать. Слышно только ритмичное попискивание приборов, помогающих Гретхен дышать. Кажется, все под контролем.

Вот только из головы у меня не выходит одна мысль, как я ни пытаюсь отделаться от нее, утопить ее под водой. Ничего не получается. Мысль не покидает меня.

«Пожалуйста, не просыпайся, пожалуйста, не просыпайся, пожалуйста, не просыпайся».

Глава 2

Я вздрагиваю, когда одна из медсестер прерывает эту жуткую мысль и доброжелательно говорит:

— Можете сесть с ней рядом и взять ее за руку, если хотите. Это не возбраняется. И поговорить с ней тоже можно.

Я судорожно мотаю головой, краем глаза замечая, как две медсестры выскальзывают из палаты.

— Я не буду слушать, — обещает оставшаяся медсестра с честной улыбкой. На вид она нашего возраста — лет двадцать девять или около того.

— Я в порядке, спасибо, — выдавливаю я.

Медсестра понимающе улыбается.

— Ну, если передумаете, то пожалуйста. Понимаю, это выглядит диковато. Но очень многие люди говорят с пациентами, когда те без сознания. Мы привыкли. Извините, мы очень торопились, и не было времени толком объяснить вам, что мы делали и что происходит. — Она садится рядом со мной. — Я не могу слишком много рассказывать вам, Элис, поскольку вы не близкая родственница Гретхен, поэтому в подробности я вас сейчас посвящать не буду. Надеюсь, вы понимаете, что она все еще без сознания.

— А она скоро придет в себя, как вы думаете? — встревоженно спрашиваю я.

— Гретхен сейчас в глубоком бессознательном состоянии, — мягко произносит медсестра. — Она не реагирует на окружающее. Это не то же самое, что сон, поэтому мы не можем ее разбудить. Один из симптомов тяжелой передозировки лекарств, которые вы нашли около нее, — кома.

— Она в коме? — с ужасом повторяю я, резко поворачиваюсь и смотрю на Гретхен.

Для меня «кома» означает, что пациент вот так лежит дни за днями, подвешенный между жизнью и смертью, а еще так бывает в дешевых больничных телесериалах: кому-то нужно принять страшное решение — отключить аппаратуру, поддерживающую жизнь коматозника, или ждать неизвестно сколько времени, может быть — целую вечность. Но ведь здесь все не так?

— А долго она пробудет в коме?

— Не знаю, — отвечает медсестра. — Слишком рано судить.

— Так вы поэтому сказали, чтобы я говорила с ней? — догадываюсь я и в поисках подтверждения своей мысли смотрю на медсестру. — Она может услышать меня? Она может понять, что я здесь?

Сестра немного растеряна. Я чувствую, как осторожно она подбирает слова, чтобы не обнадеживать меня понапрасну.

— В некоторых исследованиях подтверждается, что коматозные пациенты, когда приходили в себя, пересказывали услышанные ими разговоры.

Вот черт.

Я поворачиваюсь к Гретхен и смотрю на нее. Как-то раз в начальной школе нас водили в поход, и я притворялась спящей, чтобы услышать, о чем говорят другие. На самом деле никто не говорил ничего интересного — так, пустяки вроде «я съем ее печенье». Конечно, мне вовсе не кажется, будто Гретхен сейчас делает что-то подобное — притворяется и подслушивает нас. Но при мысли о том, что за сомкнутыми веками моей подруги работает мозг, осознающий все, что происходит в этой маленькой комнате, у меня холодеет кровь. Если я предам ее, если выболтаю ее секреты, она узнает об этом.

— Если захотите о чем-нибудь спросить меня, я буду здесь, — говорит медсестра.

Она встает и уходит в дальний угол палаты.

— Да, я и вправду хотела бы кое о чем спросить, — бормочу я. — Когда… если… она начнет приходить в себя, она просто откроет глаза?

Медсестра отвечает не сразу.

— Люди, находящиеся в коме, — говорит она, предусмотрительно обобщая и не упоминая имени Гретхен, — так не делают — разве что по телевизору такое могут показать. Когда они приходят в себя, то начинают понемногу двигаться — пытаются приподнять голову или пошевелить пальцами.

— А говорить они могут? Сразу?

Медсестра качает головой.

— Видите эту трубку у нее во рту?

Я киваю.

— Она помогает ей дышать, но говорить с этой трубкой во рту она не сможет.

— А писа́ть сможет? — спрашиваю я и добавляю: — Когда очнется?

— О да. Она сможет общаться с нами. Это точно.

Медсестра пристально смотрит на меня.

— Я боюсь, что она в сознании, но парализована, — говорю я, но это неправда, и если Гретхен действительно слышит меня, то должна, по идее, насмешливо фыркнуть. Но на самом деле она не станет фыркать. Ей есть о чем подумать — к примеру, почему сорвались все ее тщательно продуманные планы — из-за меня. Мне кажется, я слышу, как она говорит: «Ты же обещала! Какая же ты после этого лучшая подруга?»

— Я недавно прочла книгу про одного француза, у которого был, как там написано, «синдром запертых дверей», — говорю я, пытаясь сосредоточиться на звучании собственного голоса.

— Это не тот случай, — заверяет меня медсестра и, немного помолчав, добавляет: — Гретхен не сможет общаться с нами, пока не вернется в сознание. Состояние ее крайне тяжелое. Так, как показывают в кино, она не очнется. Мне очень жаль.