Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Капитан Райли», Фернандо Гонсалес

Все наши достижения технологического прогресса -

как топор в руках маньяка-психопата.

Альберт Эйнштейн

Впрочем, близок всему конец.

Первое послание Петра, 4:7

Пингаррон

23 декабря 1937 года

Долина реки Харама

Мадрид, Испания

 

Солнце скрылось за угрюмыми холмами, что вздымались на горизонте, положив конец кровавому дню ожесточенных боев в мадридских горах.

Вглядываясь в тревожные сумерки, в небе цвета индиго боязливо зажглись первые звезды, обреченные снова взирать на абсурдный и жестокий мир людей. На тот самый мир, откуда со дна окопа на них смотрел сержант Алехандро М. Райли, как делал прежде сотни раз, определяя курс с качающейся палубы судна в открытом море.

Правда, сейчас он не думал о течениях, азимуте или сносе. Он лишь фантазировал, как командиры обеих сторон, склонившись над картой Испании, могли бы цивилизованно, с помощью угольника и линейки, разделить горные перевалы и мосты, а солдаты бы остались дома со своими семьями, вместо того чтобы проливать кровь на этой старой земле, бесплодной и неблагодарной.

Со скрытой под коркой пыли и грязи усмешкой сержант также подумал, что в случае споров они могли бы даже разыграть страну в карты. Решить исход сражений этой гражданской войны, такой кровавой и жестокой, с помощью туза пик или короля бубей. В этом есть своя прелесть. Он безрадостно улыбнулся, представив двух генералов с картами в руках. «У меня стрит с семерки, Альбасете отходит ко мне».

Всё равно хуже уже не будет, с этим согласился бы кто угодно.

Но нет.

Оказывается, очень даже могло быть еще хуже, хоть это и трудно представить.

— Вот же мать их за ногу! — выругался Райли, по-прежнему неотрывно глядя в небо.

— Вы что-то сказали, сержант?

— Ничего, капитан, — испуганно повернулся он, поняв, что выругался вслух. — Просто… просто я не люблю корриду.

Капитан Джон Скаут, усталый и немногословный, вступивший в Интернациональные бригады с самого начала войны, искоса бросил взгляд на своего заместителя — тот получил повышение всего несколько часов назад, когда граната выворотила кишки лейтенанту Уорнеру и освободила должность. Райли, одетый в форменную кожаную куртку батальона Линкольна, сидел рядом с капитаном в тени неровного окопа и обеими руками сжимал винтовку Маузера, прислонив ее к земле.

— Понятно, — пробормотал капитан, не нуждаясь в дополнительных разъяснениях.

За их спинами торчала трехсотметровая вершина — если можно так назвать — горы Пингаррон. Жалкий холм, покрытый обугленными оливами, единственное достоинство которого заключалось в том, что возле его подножия проходила дорога из Арганды в Морату. По мнению высшего командования, эта артерия питала кровью Мадрид, без нее республиканская столица, осаждённая армией мятежников, просто бы задохнулась.

Конечно, как это часто бывает, враг имел в точности такое же мнение о стратегической важности указанного анклава, и это означало, что обе армии ожесточенно дрались за обладание Пингарроном, как будто речь шла об обладании Фермопилами, и в этот день холм уже трижды перешел из рук в руки, погубив больше тысячи солдат. Больше тысячи солдат превратились в трупы, лежащие у подножия проклятого холма, залитые кровью республиканцев и фашистов, покрытые мухами — своего рода зловещее братство в этой иссохшей земле центрального кастильского плато.

В предзакатные часы обе стороны готовились к бою, сделав передышку в кровавой резне, чтобы унести раненых — мертвых никто не трудился забирать, даже считать их. Но это значило, что над головами умолк яростный гул истребителей, прекратился оглушительный треск пулеметных очередей, перестали гудеть снаряды, беспрерывно вздымавшие вулканы пыли, плоти и костей. Но как только шум затих, стали слышны крики. Жуткие крики раненых, искалеченных и умирающих, на последнем дыхании призывающих Бога и матерей и рыдающих, как потерявшиеся дети.

Стараясь отвлечься от тяжёлых мыслей, Алекс Райли вновь окинул взглядом остатки первой роты батальона, состоявшего в основном из молодых американцев, добровольцев в первой войне против фашизма, разразившейся в Испании. Но в эту минуту они отдали бы едва ли не все свои идеалы за тарелку яичницы с беконом, чашку горячего кофе и тёплое одеяло.

Это были по большей части совсем безбородые юнцы, в основном своём девственники, но смерть уже десятки раз дышала им в спину, так что они едва ли могли сохранить прежний взгляд на мир. Почти все они уже получили ранения, покрыты своей и чужой кровью, пропахли потом, мочой и страхом, источая целую палитру запахов. Теперь они сбились в кучу в жаркой тесноте окопов и траншей, подобно стаду грязных баранов, которых пригнали на бойню. К утру их осталась едва ли половина, и в глазах каждого из выживших можно было прочесть имена погибших друзей и товарищей. За один только день они сотни раз умирали, видя чужую смерть, и вновь воскресали из мертвых. Никто из них уже не станет прежним.

Алекс отложил винтовку и застегнул молнию куртки, готовясь к очередной холодной ночи с температурой ниже нуля, что покончит с самыми слабыми. Пошарив по карманам, Райли обнаружил несколько хлебных крошек, оставшихся со вчерашнего дня, и, собрав их в грязной ладони, словно стадо крошечных коров, протянул ее капитану, предлагая разделить с ним скудную трапезу.

— Да нет, спасибо, Алекс, — ответил офицер, хватаясь за живот. — Что-то меня мутит: думаю, это все тот яблочный пирог, который я съел за завтраком.

Алекс, зная, что на самом деле Скаут ничего не ел уже два дня, молча кивнул.

— В Испании никогда не умели его готовить, — осторожно согласился он. — Всегда почему-то заливают его глазурью.

И тут от арьергарда отделилась тень и, спросив о чем-то солдата, зигзагами и пригнув голову приблизилась к ним.

У Алекса возникло дурное предчувствие, и когда он понял, что это посыльный, а тот вытащил из своей сумки карту и передал ее капитану, предчувствие превратилось в ужасное подозрение. А после усталого вздоха офицера и его взгляда — в роковую уверенность.

— Нам приказано захватить вражеские позиции, — сказал капитан Скаут, всем своим видом выражая покорность судьбе.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Но…

— Я знаю.

— Вот дерьмо!

— Подготовь людей, — приказал капитан, поправляя китель и вновь возвращаясь к роли командира. — И бога ради, не смотри ты так, ты же должен подавать пример остальным.

— Как прикажете, капитан, — откликнулся Алекс и набрал в легкие побольше холодного воздуха, в надежде, что это придаст ему уверенности попросить товарищей по оружию сделать последнее усилие, последнюю жертву.

Сержант Райли с трудом поднялся и, стараясь не высовывать голову за бруствер, подошел к изнуренным бойцам, привалившимся к стенке окопа и друг к другу.

— Товарищи… — сказал он, повысив голос, чтобы все слышали. — Командование только что приказало нам взять вершину. Так что проверьте винтовки, возьмите патроны и наденьте чистые трусы. Эту ночь мы проведем в окопах у фашистов.

Оставшиеся от потрепанной роты бойцы разразились стонами, сопением и приглушенными ругательствами. Алекс Райли разделял эти чувства и не хуже остальных знал, что их жизни куда ценнее всех Пингарронов мира. Но они получили приказ, и хотя были добровольцами на чужой войне и в стране, которую не понимали, просто пушечным мясом в наскоро скроенной армии под руководством некомпетентных генералов, вызывавших почти такую же ненависть, как и враги, им ничего не оставалось, как повиноваться и молиться о том, чтобы пережить эту ночь.

— И чтобы больше ни одной жалобы, — набросился на них Алекс более резким тоном. — Мы приехали сюда сражаться и умирать, если понадобится. Так что хватит вести себя как бабы и возьмите оружие. Враг наверху, — махнул он в сторону вершины, пытаясь их подбодрить, — всего в сотне ярдов. Там те, кто сегодня убил Липтона, Хикса, Палетти… Всех наших товарищей, и теперь они гниют там, они погибли, защищая свободу. Неужели их смерть была напрасной? — Он обвел взглядом изможденные лица и прибавил с суровой гримасой: — Неужели мы за них не отомстим?

Месть. Ключевое слово. В разгар войны идеалы уже не стоили и бумаги, на которой написаны. Когда смерть следует по пятам каждый день, когда она реальна и ощутима, как и голодный желудок, когда друзья один за другим падают и больше не поднимаются, солдаты дерутся не за идеалы, знамя или кусок земли. Они дерутся, как когда-то спартанцы, македонцы и римляне сотни и тысячи лет назад, за своих товарищей. Дерутся за свою жизнь и за жизнь друзей, за тех, кто так же готов отдать за них свою жизнь и отомстить, если понадобится. В конце концов всё сводится именно к этому, и сержант Райли, моряк торгового флота, меньше года прослуживший солдатом, узнал это на собственной шкуре.

— Пошли! Подъем! — понукал он, когда люди уже начали устало вставать. — Чтобы никто не смел назвать батальон Линкольна трусами. Разделаемся с этими сучьими фашистами. За наших павших братьев! — выкрикнул он, подняв винтовку над головой. — За свободу!

— За наших братьев! — взревели солдаты, охваченные внезапным порывом отваги, совершенно немыслимым еще пару минут назад. — За свободу!

Тогда к ним подошел капитан Скаут и, переглянувшись с сержантом, вытащил свой «кольт» сорок пятого калибра и повернулся к роте.

— Первая рота! — крикнул он, прислонившись к брустверу. — Вперёд!

Он так и не успел закончить — раздалась пулеметная очередь, и капитан Скаут рухнул в траншею замертво — его спину пробили три пули.

После секундного замешательства Райли вдруг понял, что только что оказался повышен в звании и судьба солдат, смотревших на мертвое тело капитана, отныне в его руках. В какой-то миг, слушая, как свистят над его головой девятиграммовые пули, он подумывал ослушаться приказа и тем самым спасти жизнь многих солдат. А те, понимая, что командование теперь по цепочке перешло к нему, с тревогой наблюдали, ожидая его первого приказа.

Алекс, в свою очередь, смотрел на них. На рядового Кёртиса из Сиэттла, который после гибели старшего брата остался единственным сыном в семье и теперь вел собственный крестовый поход против фашистов. На Холла из Вермонта, всегда столь безупречного в синем берете и кожаной куртке, словно только что вернулся с прогулки по парку, за что даже получил прозвище Чистюля.

На галисийца Хоакина Алькантару, которого все называли Джеком. Еще ребенком родители увезли его в Соединенные Штаты. Там он пустил корни в Нью-Йорке, но, как только узнал о военном перевороте на своей родине, бросил работу шеф-повара в ресторане на Семьдесят пятой улице, чтобы вступить в батальон Линкольна. Когда Алекс впервые с ним встретился, он весил не менее ста тридцати килограммов; все даже удивлялись, как с таким весом ему удалось пройти медкомиссию. Однако он проявил необычайную ловкость, силу, выносливость, а главное, мужество и верность друзьям, какие редко можно встретить в этом мире.

— Капрал, — произнес Райли, обращаясь к нему. — Теперь вы — мой заместитель. Если со мной что-нибудь случится… А впрочем, вы сами знаете…

— Знаю, сержант. Но надеюсь, что с вами ничего не случится.

— Я тоже на это надеюсь, Джек. — Ответил Райли. — Я тоже на это надеюсь.

Толстый капрал, который хоть и похудел за время войны килограмм на пятнадцать-двадцать, все равно оставался весьма увесистым, посмотрел сперва на солдат, забившихся в траншею и дрожащих от холода и страха, а затем — на своего командира.

— В таком случае… Каковы будут ваши приказы?

Райли откинул голову, глубоко вздохнул и передернул затвор «маузера», досылая первый патрон в патронник.

— Нам нужно кое-что сделать, — ответил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ради нашей чести, ради погибших друзей, — он бросил взгляд на безжизненное тело капитана. — Клянусь Богом, мы это сделаем!

 

1937–1941

Два года спустя после сражения у холма Пингаррон, утром 1 апреля 1939 года, мятежный генерал Франсиско Франко — тот самый, который с этого дня и на протяжении последующих сорока лет был абсолютным диктатором Испании, совершенно обескровленной после трёх лет братоубийственной войны, — объявил по радио, что война окончена.

Этот конфликт стоил обеим сторонам более трехсот тысяч жизней; из них две трети — мирные граждане, половина которых — жертвы репрессий, павшие от рук фашистов. Война закончилась безоговорочной победой Франко и его войск — отчасти благодаря решительной экономической и военной поддержке режимов Муссолини и Гитлера.

Спустя пять месяцев после окончания Гражданской войны в Испании началась Вторая Мировая война.

Первого сентября 1939 года немецкие войска вторглись в Польшу, и в Европе разразилась война. В течение следующих двух лет нацистская армия брала одну цель за другой, неостановимо двигаясь на восток, оттеснив сталинские войска к самым стенам Москвы. А между тем, на западном фронте были стерты с карты Бельгия и Голландия, и части вермахта победно промаршировали по улицам Парижа с позволения марионеточного правительства генерала Петена. Великобритания, последний оплот Союзников в Старом свете, каждый день подвергалась интенсивным бомбардировкам. В Англии начался голод, и выжить она сумела лишь благодаря скудным поставкам продовольствия и оружия, доставляемых конвоями с другой стороны Атлантики, минуя грозные немецкие подводные лодки.

Однако Соединенные Штаты, несмотря на огромную финансовую и материальную помощь союзным войскам, по-прежнему не вступали в войну, и американский президент Франклин Делано Рузвельт всячески избегал столкновений с Гитлером и его, казалось, непобедимой военной машиной.

Между тем, в Испании диктатура Франко откровенно тяготела к фашистскому режиму, но при этом тоже сохраняла нейтралитет в страшной войне, успевшей охватить всю Европу. Этой захолустной стране, где жестоко правили победители в гражданской войне, приходилось делать вид, будто она не замечает, что происходит к северу от Пиренеев, погрязнув в послевоенной разрухе, оказавшейся для нее страшнее самой войны. К нищете и голоду добавились и репрессии фашистов, которые безжалостно расправлялись со всеми, кого подозревали в симпатиях к республиканцам.

Задолго до этого, еще до окончания гражданской войны в Испании, побежденные, разочарованные, брошенные своими соотечественниками и отверженные правительством, заклеймившим их как сторонников коммунизма, почти все уцелевшие бойцы бригады Линкольна вернулись в Соединенные Штаты в надежде начать новую жизнь в роли мирных граждан.

Почти все.

 

1

21 ноября 1941 года

Асинарский залив

Север Серденьи, Италия

Легкий северный ветер поднимал рябь на спокойном море, небольшие волны бились о правый борт суденышка, на его палубе ждали два человека, закутавшись в куртки и облокотившись на планширь. Ночь была безлунной, и звезды протянулись до невидимой линии горизонта и еще дальше, отражаясь от вод Средиземного моря, как будто им не хватало места на небе и они решили завладеть еще и морями.

Стоявший справа тонул во мраке, почти в полной темноте, лишь судовые огни немного рассеивали ночную мглу, при среднем росте он отличался довольно крупными габаритами. При ближайшем рассмотрении можно было бы заметить, что он одет в поношенное синее пальто и шерстяной берет с изящной кисточкой, из-под которой выбивались каштановые волосы, уже начинающие редеть на макушке, что восполнялось пышными бакенбардами, переходящими в густую бороду на добродушном и кротком лице. Вернее, оно казалось таковым — благодаря печальным серым глазам и толстым щекам, однако сжатые в жесткой иронии губы, словно он что-то скрывает, говорили о том, что этот человек вовсе не так прост.

Тот, что стоял рядом, был, напротив, высок и худощав, в кожаной залатанной куртке со следами споротых нашивок и знаков отличия. Он спрятал ладони в рукава, чтобы согреться. Его внимательные глаза медового цвета, казалось, видят в темноте лучше кошачьих, а крепкие челюсти с играющими на них желваками говорили о решительном характере. Картину довершал шрам на левой скуле. Шрам этот он получил в портовом кабаке, защищая честь некой дамы, кто-то рассек ему щеку разбитой бутылкой. Даму, кстати говоря, на самом деле не слишком беспокоило ее доброе имя, тем не менее, она щедро отблагодарила за каждую каплю пролитой за неё крови.

Вспоминая этот давний случай, он почесал худую щеку, заросшую двухдневной щетиной, и посмотрел на часы. Ветерок взъерошил его черные кудри. Волосы достались ему в наследство от матери, а широкая челюсть — от отца. На нем не было ни берета, как у его друга, ни даже капитанской фуражки, которую ему следовало носить — во всяком случае, когда он находился на палубе. Но, в конце концов, это его собственное судно, и он вполне мог себе позволить появиться на палубе без фуражки.

— Что-то они запаздывают, — заметил толстяк, поднося ко рту зажженную трубку, и табак в ней затрещал, разгораясь.

— Так они же итальянцы, Джек, — ответил Райли. — Но мы и не ожидали, что они приедут точно в полночь, ведь так?

— Но это не значит, что…

Старший помощник замолчал на полуслове, когда из рубки послышался женский голос с заметным французским акцентом.

— Они здесь, капитан, — возвестил этот мелодичный голос. — Слева по курсу!

— Хорошо, Жюли. Скажи Марко и своему мужу, чтобы заняли свои места.

— Есть! — ответила она с такой радостью, как будто ее пригласили на праздник.

Взглянув на небо, Алекс глубоко вдохнул соленый воздух, на миг задержал дыхание и медленно выдохнул, стараясь успокоить нервы.

— Ну наконец-то! — пробормотал он, готовясь к швартовке с судном, которое приближалось со стороны берега. — Идём навстречу.

Спустя час итальянское судно — восемнадцатиметровая деревянная рыболовецкая посудина выкрашенная белой и зеленой краской и пропахшая рыбой — уже направлялась в сторону порта, а тридцать два деревянных ящика с грузом перекочевали из одного трюма в другой при помощи лебедки и пятерых оборванных матросов, составлявших команду суденышка.

«Странно, однако, особенно учитывая, что речь идет об итальянских моряках, известных любителях почесать языком, эти так называемые рыбаки не обменялись с нами ни единым словом», — подумал Райли, не придав, впрочем, этому особого значения.

С другой стороны, владелец «Мадонны ди Кампелло», представившийся просто как Пьетро, не переставал вглядываться в горизонт, гася одну сигарету за другой, и Алекс готов был поклясться — он тайком подает своим людям сигналы, чтобы они не слишком торопились, переправляя груз с одного судна на другое.

Несмотря на напряженную работу, слышались лишь шаги по палубе да скрип деревянного рыболовецкого суденышка, трущегося о стальной борт «Пингаррона» — грузового каботажного судна сорока пяти метров в длину и восьми — в ширину, с двухпалубной надстройкой над кормовой частью. На нижней палубе располагались каюты и небольшой склад, на верхней — капитанская рубка, а позади, в просторном застекленном отсеке, располагались кают-компания и камбуз.

Всё это — в тени единственной трубы без каких-либо опознавательных знаков. Водоизмещение в четыреста двадцать тонн позволяло перевозить в трюме товары примерно такого же веса, в общем, это было отличное каботажное судно. Оно было построено в Шотландии в 1929 году на верфи «Гарланд и Вольф», получило название «Инвернесс» и три года занималось перевозкой и ремонтом подводных кабелей, теперь же судно шло под испанским флагом и под другим именем, имело другое предназначение и другого капитана, занимающегося куда более доходным в военные времена промыслом.

Когда последний ящик был поднят на палубу «Пингаррона» и, как и все предыдущие, тщательно осмотрен Хоакином, или, как его чаще называли, Джеком Алькантарой, Алекс передал владельцу итальянского судна запечатанный конверт. Тот первым делом взвесил его на руке, затем открыл и извлек оттуда толстую пачку швейцарских франков, которые стал пересчитывать с раздражающей медлительностью. При этом он несколько раз сбивался со счета и начинал сначала, каждый раз извиняясь.

Алек собрался уже сам пересчитать деньги, когда Жюли, до сих пор оставаясь невидимой, неожиданно выглянула в окошко рубки и, указывая на юг, тревожно возвестила:

— Капитан! У нас гости!