Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторический детектив
Показать все книги автора:
 

«Тайна древнего замка», Эрик Вальц

Посвящается Юргену Эрхардту, вновь обретенному другу

Пролог

В 1987 году во время работ в лесу на Верхнем Рейне были обнаружены руины древней крепости. От замка остался только фундамент и фрагменты стен, засыпанные землей камни. Рабочие раскопали их, но особо не исследовали.

Десять лет спустя гулявшая в лесу компания подростков случайно наткнулась на древние развалины. Облокотившись на одну из стен, парни заметили среди камней серебряную шкатулку. Снаружи ее состояние было плачевным, но вот содержимое осталось в целости и сохранности: несколько свитков пергамента, тряпичная бумага, кольцо и кинжал. Кинжал, шкатулку и кольцо подростки продали и разделили выручку. След этих предметов затерялся.

Так как пергамент и бумаги были исписаны какими-то едва понятными словами, подростки не уделили им внимания. К счастью, один из ребят отнес их домой. Не подозревая, каким сокровищем он владеет, парень несколько лет хранил эти исторические документы на чердаке. В какой-то момент ему пришло в голову предложить свою находку антиквару, а тот уже направил юношу к одному коллекционеру, интересовавшемуся предметами старины. Коллекционер купил у него эти записи за три тысячи евро. На двухстах страницах, исписанных разным почерком и кое-где покрытых засохшей кровью, речь идет о чудовищных событиях, которые произошли с сентября 912 по май 913 года в том злополучном замке и начались с убийства графа. На уцелевших стенах крепости коллекционер нашел нацарапанные на камне надписи на старовенгерском. Эти письмена остались от пленницы — девушки, которую захватили во время военного похода и насильно привезли в замок. В центре повествования пять человек: судья; графиня — женщина средних лет; немая служанка — женщина чуть старше графини; юная дочь убитого графа; невольница. История эта написана на основании всех свидетельств — запечатленных на пергаменте, бумаге и стенах.

Часть I

Сентябрь-декабрь 912 года

Бильгильдис

Ее крик был ужасающе прекрасен, словно я услышала его в кошмарном сне, где даже что-то красивое может вызывать страх. Трудно представить, что бывают женщины, способные издавать столь великолепные и в то же время столь чудовищные звуки. Жаль, что я так не могу. Все, что слетает с моих уст, все, что вырывается из моего безъязыкого рта, — это лишь обломки, осколки слов. Мне не удается произнести верно даже гласные. Они путаются в моем рту, сливаются, переплетаются, превращаются в мучнистую массу, вызывающую у людей лишь отвращение. Поэтому я даже не пытаюсь разговаривать, разве что когда хочу позлить кого-то.

А вот крик Элисии… Он начинался звонким, отчетливым А.

Я проснулась оттого, что Элисия пробежала мимо моей комнаты, и мне потребовалась пара мгновений, чтобы отличить этот крик от гвалта воинов, отмечавших во дворе замка возвращение домой. Словно порыв ветра, налетел на меня тот крик. Я открыла дверь и увидела, как Элисия вбежала в комнату трех своих служанок, но тут же выскочила оттуда и продолжила свой отчаянный безумный бег. Служанки следовали за ней. Мелодичное А сменилось мягким жалобным И. Это И повторялось вновь и вновь: ИИИИИИИИИИИИ, набрать воздуха в легкие, ИИИИИИИИИИИИ, набрать воздуха в легкие… Тем временем Элисия уже мчалась по внутреннему двору замка. На ней только ночная рубашка, насквозь пропитанная ниже пояса какой-то розоватой жидкостью. Все растерянно застыли на своих местах — и воины, и слуги — и никто не решался остановить Элисию, дочь графа. Единственными, кто мог бы это сделать кроме меня, были ее отец, мать и супруг, но их во дворе не было. Кто-то из стражников и слуг пытался заговорить с девушкой, помочь ей, но она лишь описывала круги по двору, издавая все тот же вопль: ИИИИИИИИИИИИ!!!

Наконец я догнала ее, вернее, она влетела прямо мне в объятия. Я схватила и крепко прижала ее к себе. Элисия попыталась оттолкнуть меня, но, хотя я уже немолода и худощава, я вовсе не слаба. Девчонка билась, голосила, размахивала руками, я пыталась успокоить ее, а собравшиеся на пир воины стояли и глазели на нас. В какой-то момент мое терпение лопнуло и я влепила Элисии пощечину, которая сразу же привела ее в чувство. И еще одну — говорят, что щека болит меньше, если для равновесия подставишь вторую. Ладно, признаю, все это выдумки мамок (да-да, так и есть!), а на самом деле это просто доставило мне удовольствие. Я была кормилицей Элисии… ну, как «была». Нянькой ты остаешься на всю жизнь, даже если взращенному тобой ребенку уже двадцать два года. Правда, в таком возрасте обычно уже не рекомендуется лупить «ребенка», даже если по нему давно плачет хорошая взбучка и он ведет себя как маленький упрямец. Элисия давно заслужила эту пощечину, и я воспользовалась подвернувшейся возможностью.

Девушка тут же замолчала. Знаете, в мире есть три вида людей, обделенных умом: безумцы (они даже не ведают, что такое ум), дети (они еще не обрели это качество) и воины (за них думают командиры). Я считаю, что Элисия принадлежит к первым двум видам из вышеописанных. А если ты нем, то вбить в чью-то голову хоть немного здравого рассудка тебе еще труднее.

Элисия, ловя ртом воздух, ткнула пальцем в сторону башни замка.

— Отец… мертв… он в купальне… кровь… там повсюду кровь… — пролепетала она, точно маленькая испуганная девчушка, и потеряла сознание.

Трое стражников тут же бросились в купальню, а мой муж Раймунд помог мне отнести Элисию в ее комнату. Там я раздела девушку и уложила в кровать. Придя в себя, Элисия забилась в рыданиях, ее тело судорожно извивалось… Я погладила ее по голове и вышла из комнаты.

Элисия

Свершилось самое ужасное, чудовищное, немыслимое! Как позабыть мне эти видения, как изгнать их из памяти? Мои руки дрожат, как унять мне эту дрожь? Никогда не уняться ей, никогда, до самой моей смерти. Всего десять часов назад, вчера вечером, мои руки обвивали шею отца, который после нескольких месяцев военного похода вернулся в свой замок. Вернулся с триумфом, одержав победы в сражениях с венграми. Мои руки обвивали его шею, а потом, чуть позже, он сжимал мои ладони, и мы кружились в танце. А теперь…

Мысли путаются. Одна и та же картина стоит у меня перед глазами, куда бы я ни посмотрела. Я перевожу взгляд с кровати на лампу, на тумбу под зеркалом, на звезды, но вижу лишь кровь. Это видение застит все, словно занавес, занавес на сцене, где разыгрывается трагедия.

Я просыпаюсь от ужасных криков — криков, зародившихся, казалось, в моих снах, но пробравшихся в явь. Я вскакиваю с кровати, зажигаю факел, бегу по коридору, бегу туда, откуда доносятся эти вопли. Во дворе кутят воины, они смеются, они радуются жизни. Двери в покои моего отца открыты, мой факел разгоняет тьму. Я зову его: «Папа! Папа, кто тут кричал? Папа, это я, можно мне войти?» Никто не отвечает мне.

Крики стихли. Я вижу забившуюся в угол молодую темноволосую девушку. Из купальни доносится какой-то клекот. Я говорю: «Папа, ты там?» Я вхожу в купальню, воздух в ней теплый и влажный, мой факел потрескивает. Отблески света падают на выбитый в полу бассейн, вода в нем кажется черной. Я вижу моего отца в воде. Я спрашиваю: «Мне уйти, папа?» Но он не отвечает. Я подхожу поближе, свет озаряет его затылок, и я вижу, что его лицо в воде. «Папа? Папа!» Я спрыгиваю в бассейн, вода доходит мне до пупка, я чувствую ее тепло, моя камиза липнет к ногам. В левой руке я сжимаю факел, правой касаюсь его лба. Голова отца откидывается назад. Горло перерезано, остекленевшие глаза смотрят прямо на меня. И с тех пор он не сводит с меня взгляда. Каждую ночь.

Бильгильдис

Когда я вошла в купальню, тело графа Агапета лежало на полу, прикрытое попоной. Я приподняла край попоны и взглянула на его старое, изъеденное временем и непогодой лицо. Серые глаза, в которых застыл упрек, глядели прямо на меня. Эти глаза не закрывались. Череда воспоминаний промелькнула в моей голове. Я могла бы смотреть в эти глаза целый день, но стражники уже начали обращать на меня внимание.

Какой позор! Великий граф валяется голым под зловонной попоной, он весь перепачкан кровью, кровью, которой почти не осталось в его теле. Несомненно, он иначе представлял себе свою смерть. Да уж, убийство сурово подпортило графу жизнь. И смерть в придачу.

Через какое-то время ко мне подошел Бальдур, супруг Элисии. Он был пьян.

— Как это произошло? — спросил он и уставился на меня, будто и вправду ожидая, что я отвечу на этот вопрос.

Я выдавила из себя пару звуков — это надежное средство, чтобы заставить людей отцепиться от меня.

Пока Бальдур разговаривал с одним из сгрудившихся здесь стражников, я посмотрела в дальний угол купальни, где в полумраке спряталась эта венгерская тварь. Поджав ноги и прикрывая грудь коленями, она сидела на полу, обнаженная, изящная, словно бронзовая статуэточка. И стражники, и Бальдур поглядывали в ее сторону. Такую красавицу можно страстно любить или не менее страстно ненавидеть. Третьего не дано.

— Кто-то должен сообщить о произошедшем графине, — вдруг заявил Бальдур, точно на него снизошло великое озарение. — Бильгильдис, ты пойдешь к ней.

Да, за долгие годы моей службы графиня научилась понимать, что я пытаюсь ей сказать, но все же обычно это она что-то рассказывает мне, а не наоборот. И если мне уж и нужно ей что-то сообщить, то это, как правило, простые вещи — я зову ее к столу или, например, даю ей понять, что платье, которое она ищет, сейчас у прачки. Ее тайны, которыми она делится со мной, не становятся предметом наших, так сказать, разговоров, но если уж возникает такая необходимость, я передаю графине записку.

Представляю себе, как выглядело бы сообщение о произошедшем вчера вечером. «Простите за беспокойство, госпожа, но вашему мужу перерезали горло». Или: «Ваш супруг изволил купаться в ванной с прелестной юной красоткой. И умер». Или: «Ваш муж сунул между ног одной красотке свой член, ей это не понравилось, и она всадила кинжал ему в горло».

Ко мне подошел Раймунд, мой муж. Старикан осведомился, с чего это я смеюсь, — что-что, а смеяться я умею. Он принялся увещевать меня, говоря, что сейчас ночь, в замке царит траур… Я отмахнулась от него, давая понять, чтобы он шел к черту. То же сообщение, но в несравнимо более вежливой форме, я донесла и до Бальдура, когда он вновь попытался отправить меня к графине. Я взяла этого недоумка за руку и потащила его в комнату хозяйки.

Клэр

Мой зять Бальдур в присутствии Бильгильдис и нашего священника сообщил мне в поздний час, что мой супруг стал жертвой коварного нападения.

— Прости, что ты сказал, Бальдур?

— Его убили… в купальне… мы… мы думаем… он… похоже, что дикарка… он привез ее с собой из похода… и наверное, она его… она к нему подкралась… и сзади… коварно…

Я сразу упала на колени, сложила руки, поднесла их к губам, поцеловала кончики пальцев и закрыла глаза. Все присутствующие ожидали, что я поступлю именно так. Зачем их разочаровывать? Как и любой человек в этом мире, я год за годом создавала образ себя, образ, который вспыхивает в сознании каждого, кто слышит мое имя. Собственная маска, личина — вот истинные знаки, отличающие людей друг от друга. Маски важнее и долговечнее всего, что мы делаем или говорим. Этим знаком может быть особая улыбка, движение бровей, пульсирующая жилка на шее, сжатый кулак. Как бы то ни было, это всегда то, что соответствует сущности человека. Я известна своей набожностью, и десятки тысяч раз люди видели, как я опускаюсь на колени, особым образом складываю руки и целую кончики пальцев, прежде чем начать молиться. Это мой знак, мой образ, отражающий набожность. И, как и любой хороший образ, он создается и для других, и для меня самой. Я придумала этот образ себя и поверила в него, поверила в свою набожность. Тем не менее любовь к Богу — лишь одна из черт моего характера, моя набожность — лишь крошечный осколок моей личности, деталь огромной мозаики.

Остальные волей-неволей последовали моему примеру и встали на колени. Бальдуру и так непросто было держаться на ногах, он был очень пьян. От него воняло — пивом и уборной. Отец Николаус, низенький, толстый, лысый, страдал от икоты — он тоже перепил на пиру. А Бильгильдис… Она не особо набожна, но я заметила, что сейчас она молится не только для того, чтобы угодить мне.

— Я допрошу эту венгерскую девушку. Как можно скорее, — сказал Бальдур, как только я поднялась на ноги.

— Да, займись этим.

— Мне так… я даже передать не могу, как мне…

— Спасибо, Бальдур.

— Он был великим человеком. Мы устроим ему достойное погребение.

— Да.

— Ужасно, что его убили после того, как он… ну, вы понимаете…

— Конечно.

— Я защищу вас. Подобного больше никогда не повторится. Вы с Элисией будете в безопасности.

— Спасибо тебе за теплые слова, Бальдур. Как там Элисия? Бедная девочка, наверное, убита горем.

— Да, она… она…

— Я хочу повидаться с ней.

— Сейчас она никого не хочет видеть, даже меня. По крайней мере на это намекнула Бильгильдис.

Бильгильдис кивнула. Я хорошо знаю свою дочь, и потому я поняла, что сейчас бессмысленно навязывать ей мое общество.

— Если она еще не будет спать, когда ты придешь к ней, Бальдур, передай ей, что мысленно я с ней.

Когда Бальдур ушел, я присела на сундук. Я была не одна. У двери стояла Бильгильдис и смотрела на меня. Немые смотрят иначе. Пристальнее. Проницательнее. Они понимают, что у них не так-то просто спросить, о чем они думают. И им не приходится лгать. В этом их счастье. Наверное, в какой-то мере это восполняет им утрату речи. Немым не приходится лгать. Это дает им превосходство над нами. Бильгильдис знает об этом. И ей известны многие мои тайны.

После того как она ушла, я подождала еще некоторое время, шагая туда-сюда по комнате. Потом я взяла лампу, вышла во вторую дверь, прошла по коридору с низким потолком и очутилась в соседней башне, в комнате Эстульфа. Он лежал спиной к двери на своем ложе у окна. Ночь была теплой, и Эстульф не стал закрывать окно шкурой, поэтому комнату заливал лунный свет. Я прилегла сзади, принимая его позу.

— Клэр? — сонно спросил он, пробуждаясь. — Что ты тут делаешь?

— То же, что и все прошлые месяцы.

— Но мы же договорились, что нам нужно быть осторожнее, теперь, когда вернулся Агапет.

— Почему у тебя ноги такие холодные?

— Я был в нужнике. Просидел там довольно долго.

— Знаешь, это не очень-то возбуждающая тема. — Я поморщилась.

— Ну, ты же спросила.

— А где ты был во время праздника? Мне тебя не хватало. Я люблю смотреть на тебя, когда ты веселишься.

Эстульф опустил голову, отворачиваясь от меня.

— Я ушел вскоре после начала пира. И я там не веселился бы. Я сижу в одном конце зала, ты в другом, и словом с тобой не перемолвишься, и не посмотришь в твою сторону, потому что кто-то может что-то заподозрить, — он зевнул. — Прости, я очень устал.

— Ничего, ты спи, — я уютно устроилась на его ложе.

Мне нравятся такие ночи, это ночи, исполненные любви, даже тогда, когда мы просто лежим рядом, слушаем наше дыхание, касаемся друг друга кончиками пальцев. Такие ночи… Они ведомы мне уже полгода, с тех самых пор, как Агапет отправился в поход на восток, а мне хватило отваги однажды ночью возлечь с Эстульфом.

Я уткнулась носом в длинные локоны моего возлюбленного. У него густые, пышные волосы, и по моей просьбе он раз в неделю моет их с мыльным корнем. В замке, да и по всей округе подобное пристрастие к чистоте вызывает насмешки, но Эстульфа все любят, а потому чистоплотность не вредит его репутации.

— Агапет мертв, — прошептала я.

Прошло какое-то время.

— Это все меняет.

Не знаю, услышал ли он эти мои слова. Может быть, Эстульф и правда спал. Но мне так не показалось.

Я лежала в темноте и думала о нашем будущем.

Кара

Мне просто хотелось вымыться. Я жестами просила у них воды, чтобы омыть свое тело. Если бы я заговорила с ними по-венгерски, они не поняли бы меня. Мне нужно было вымыться, ведь я довольно долго просидела в бассейне, наполненном кровью. И теперь мне хотелось лишь одного — смыть с себя эту кровь. Но меня заставили сесть в углу. Капли крови стекали по моему телу, я стояла в комнате, полностью обнаженная, а стражники глазели на меня, их похоть смешивалась с презрением, и я не знала, какое чувство возьмет верх. Я была им отвратительна, и в то же время я возбуждала их. Они презирали меня за это, и от этого испытывали еще большее вожделение. Кто-то принес в комнату попону и набросил ее на мертвеца. А для меня не нашлось ни попоны, ни покрывала, ни жалкой тряпицы, чтобы прикрыться. Я хотела броситься на грудь одному из стражников, чтобы отереть тело от крови, прижимаясь к его накидке, но он схватил меня за запястья и оттолкнул. Я пыталась оттереть красноватую жидкость ладонями — сперва пылью, потом слюной, но, как я ни старалась, у меня ничего не получалось. И на моей коже засохла кровь врага.

*  *  *

Мне нельзя плакать. Боги не любят слезы. Мой народ славится своей отвагой и честью, и не только мужчины, но и женщины и дети. Иногда я думаю, что дети еще слишком малы, чтобы сдерживать слезы, им можно было бы позволить поплакать, когда им хочется этого. Но когда один из моих трех малышей заходится от плача, я боюсь, что к моим утешениям примешивается и упрек.

Я так скучаю по детям. Если мне удастся вернуться к ним, я стану им лучшей матерью. Я буду любить их еще сильнее. Где они теперь, мои сыночки Жольт и Левди, моя доченька Эмеше? Что они сейчас делают? Думают ли они обо мне? А Лехель, отец моих детей, возлюбленный тысячи ночей моих, думает ли он обо мне? Сомнения — словно люди, они растут со временем, прибавляя в весе и росте. Прошло три месяца с тех пор, как меня похитили. Меня протащили по всему миру. Вернусь ли я домой, к моим родным?

Мое будущее — черная, полнящаяся страхом дыра, и я хочу заткнуть ее словами. Я пишу их на стене моей темницы.

Бильгильдис

Просыпаясь утром, я сразу же ощупываю свою опухоль. Она на моем животе, справа, прямо под ребрами. В моем теле выросло трое детей, они были хорошими мальчиками, хорошими сыновьями, так много лет прошло с тех пор… Теперь же во мне растет чудовище. От этой опухоли меня тошнит, а иногда внутри что-то булькает, будто забродившая жижа. Каждое утро я натираю это место маслами. И так уже двадцать лун. Как-то мне подумалось, что этим я лишь помогаю опухоли расти, и потому некоторое время назад я стала ко всему еще и класть на больное место разрезанную луковицу — вечером, перед тем как ложиться спать. От лука у меня слезятся глаза. Какие глупости. На самом деле я прекрасно понимаю, что зло слезами не умилостивишь. Даже сегодня утром, когда у меня было столько дел, я не забыла о моей опухоли. Как глаза привыкают к темноте, так и я привыкла к круглому наросту на моем животе, наросту, к которому каждый день прикасаются мои пальцы. Я мысленно разговариваю с ним. Почему бы не поговорить с собственной смертушкой? Много лет назад я потеряла возможность говорить, зато научилась чувствовать. И сейчас я чувствую, что эта дрянь в моем теле настроена серьезно.

Сегодня мне было сложнее вставать, чем обычно, а ведь я привыкла что летом, что зимой вставать еще до восхода солнца. Что ж, просыпаться было трудно не только мне. В замке царило две тишины, привычная — тишина утром после попойки, и непривычная — тишина утром после убийства. Раймунд, спавший на своей отдельной лежанке в паре метров от меня, еще не проснулся. Я вымыла руки и лицо. За время с момента пробуждения я уже два или три раза охнула. Мне показалось, что я проспала утро, но, сняв козью шкуру с окна, я поняла, что в мире еще царит предутренний сумрак, серый знакомый предутренний сумрак.

Я отправилась на кухню. Обычно в такое время кухарка уже там, она должна готовить кашу на завтрак слугам, но сегодня ее почему-то не было, поэтому я съела небольшую миску отваренных груш, оставшихся с пира, и упаковала в корзинку завтрак для графини и для Элисии, потому что я служу им обеим.

Вначале я отправилась к Элисии. Она лежала на кровати рядом со своим супругом, ее голова беспокойно металась по подушке. Я подумала, что у Элисии жар, но, похоже, ее лишь мучили кошмары. Ничего удивительного, после вчерашней-то ночи.