Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Триллер
Показать все книги автора:
 

«Неупокоенные», Джон Коннолли

— Бери что хочешь. Хоть все забирай, только уходи, оставь меня. Ступай прочь, иди не останавливаясь и никогда, никогда сюда больше не приходи. Если это тебе в утешение, то знай: я никогда не забуду ни внешность твою, ни запах. Никогда. Я оставлю его с собой, чтобы всегда остерегаться, если ты ко мне хоть на дух приблизишься.

— Да нет, — хмыкнул незнакомец, — оставь себе. Достаточно того, что ты меня позабавил. В самом деле, развеселил.

Он попятился, кивая на ходу со своим «а-ха». А когда Гадальщик подумал было, что наконец от него отделался, незнакомец остановился.

— Профессион де фуа, — брякнул он ни с того ни с сего.

— Что? — не понял Гадальщик.

— Да вот думаю, что же у нас общего. Выходит, верность своему ремеслу. Ты бы мог мне солгать, но решил этого не делать. Я мог солгать тебе и прихватить один из этих дурацких шариков, но делать этого тоже не стал. Ты уважил меня, и я ответил тебе уважением. Так что мы с тобой действительно мужчины.

Гадальщик промолчал, да и что на это можно сказать. Во рту было кисло, неприятно. Хотелось раскрыть рот и вдохнуть солоноватый запах моря, но только после того, как незнакомец сгинет наконец с глаз. Первым делом хотелось от него избавиться из опасения, как бы через вдох не попало в нутро что-нибудь от его скверны.

— Можешь про меня рассказывать, если захочешь, — сказал незнакомец, — мне все равно. Я уже буду давно тю-тю, если кому-то вдруг взбредет в голову меня разыскивать. А если и найдут, то что скажут? Что какой-то уличный плутишка в дешманской майке поднял шум: ату его, он что-то недоговаривает?

Обхлопав себя руками, из одного кармана он достал сплющенную, измятую пачку «Мальборо», а из другого — изящного вида зажигалку. Сигарету, прежде чем прикурить, он поразминал большим и средним пальцами, а прикурив, пачку и зажигалку опять рассовал по тем же карманам.

— Может, когда-нибудь снова сюда загляну, — сказал он. — Тогда опять с тобой увидимся.

— Я буду здесь, — кивнул Гадальщик. — Что ж, приходи если хочешь, зверюга. Да, я не скрываю: ты мне страшен, и страшиться тебя у меня есть веская причина, но не думай, что я тебе это выкажу. Уж кто-кто, а я этого удовольствия тебе не доставлю.

— Надеюсь, — с тонкой улыбочкой сказал незнакомец. — От души на это надеюсь.

Но больше Гадальщик его так и не увидел, хотя частенько о нем вспоминал, а раз или два в оставшиеся годы жизни, стоя у своей загородки на обочине людского потока, готов был поклясться, что чует на себе чей-то взгляд, словно бы где-то неподалеку стоял и смотрел на него тот самый знакомец-незнакомец, быть может, с беззлобным озорством, а то и глухо досадуя на то, что столь неосмотрительно раскрыл ему однажды о себе правду и не мешало бы (вот что страшно) эту ошибку теперь устранить.

Умер Дэйв Гловски, по прозвищу Гадальщик, в девяносто седьмом году, спустя почти полвека после того, как осел в Олд-Орчард-Бич. Про незнакомца он рассказывал всем, кто готов был слушать, — и об удушливой вони тех жиров, и о грязи под ногтями, и о медных пятнах на майке. Слушатели попадались разные. Одни цинично покачивали головой, полагая, что хитрый клоун таким образом пытается их к себе завлечь, другие прислушивались и запоминали, пересказывая затем эту историю своим, чтобы те остерегались: а вдруг маньяк возьмет и впрямь когда-нибудь заявится.

Гадальщик, разумеется, был прав: человек тот в последующие годы действительно возвращался — иногда сам по себе, иногда по поручению других, — где забирая, а где зарождая жизнь. Вернувшись же в последний раз, он, словно плащом, окутал себя пологом из туч, затмив при этом все небо, и изыскивал в лицах человеческих смерть и память о смерти. Был он сломлен и в гневе своем ломал других.

Это был Меррик, мститель.

Часть первая

  • Куда, куда уходят мертвецы?
  • Ответ на это ты у них спроси.

Группа «Nickel Creek», «When in Rome»

Глава 1

Утро выдалось пасмурным. Трава в конце ноября густо серебрилась инеем, и близкая зима щурилась в прорехи облаков, как скверный клоун, подглядывающий перед началом представления сквозь занавес. Медленнее, плавней становился город. Скоро холода ударят по-крупному, на что у Портленда, как у какого-нибудь медведя, на долгие месяцы впрок прикоплен запас жира. В банке хранились залежи туристических долларов — одного этого, пожалуй, должно хватить до самого Дня поминовения. Улицы стали не в пример тише. Местный люд, вынужденный уживаться (подчас не безропотно) с вездесущими ордами приезжих, обчищающих к тому же полки окрестных магазинов, мог наконец вздохнуть в своем городе спокойно. Горожане постепенно занимали свои привычные места в кофейнях и фастфудах, ресторанах и барах. Настало отрадное время неспешных, с расстановкой, бесед с официантами и поварами — мастерами своего дела, не обремененными теперь досадной заботой носиться сломя голову между столиками с капризными клиентами, которых неизвестно как звать. В это время года начинал прослеживаться подлинный ритм небольшого, в сущности, города, ощущалось размеренное биение его сердца, не отягченное искусственным подхлестыванием понаехавших со всех мест гостей.

Я сидел за угловым столиком «Иллюминатора» и уписывал жареную картошку с беконом, вполглаза следя за тем, как Катлин Кеннеди со Стивеном Фрейзером обсуждают внезапный, словно снег на голову, визит госсекретаря в Ирак. Звук на экране был отключен, отчего визит и обсуждение протекали еще более ненавязчиво. У окна с видом на бухту пылала печь; в струях жара и в утреннем бризе за стеклом мерно колыхались мачты рыбацких суденышек. Народу за столиками не сказать чтобы много, в самый раз для уютной атмосферы утренней трапезы, требующей некоего душевного баланса.

«Иллюминатор» и сегодня смотрелся так же, как в пору моего взросления, а может, и вовсе со дня своего открытия в девятьсот двадцать девятом году. Зеленый плиточный линолеум под мрамор, местами треснутый, но безукоризненно чистый. Длинная, почти во все помещение, деревянная стойка с окованным медью прилавком, вдоль которой выстроены во фрунт металлические стульчаки с черными сидушками, прихваченные к полу. Прилавок заставлен всевозможными стаканами и приборами для специй; здесь же красуются два стеклянных блюда со свежеиспеченными булочками. Стены зеленоватые, а если встать, то через два раздаточных окошка, разделенных между собой картинной надписью «Эскалопы», становится видна кухня. Меню дня выписано мелом на доске. Алтарь заведения — пять до блеска надраенных пивных кранов, откуда подаются «Гиннесс», два-три сорта эля на выбор (обычно «Аллагаш» или «Шип-ярд»), а для тех, кто не петрит или им просто по барабану, — «Курз светлое». Со стен в «Иллюминаторе» свисают буйки (в других обеденных заведениях Старого порта это сочли бы за кич, здесь же буйки — просто констатация факта, что завсегдатаи этого места связаны с ловом рыбы). Одна стена заведения сплошь из стекла, так что даже в самое тусклое утро «Иллюминатор» залит светом.

Вошедший в «Иллюминатор» неизменно окунается в уютное жужжание людской разноголосицы, причем отчетливо разобрать разговоры трудно даже вблизи. Этим утром тут ели, пили и понемногу раскачивались примерно два десятка человек — обстоятельно, со вкусом, как это делают жители штата Мэн. У стойки рядком сидели пятеро рабочих из «Харбор фиш маркет», все, как один, в синих джинсах, штормовках с капюшонами и бейсболках; сидели и перешучивались, растепленно улыбаясь красноватыми обветренными лицами. Невдалеке от меня делали вид, что работают, четверо бизнесменов. Свои мобильники, калькуляторы и блокноты они разместили вразброс между белыми кофейными кружками (хотя, судя по доносящимся обрывкам разговора, их куда больше занимали тренерские достоинства Кевина Дайнена и его «Пиратов», которых бизнесмены наперебой сейчас расхваливали). Через столик от них самозабвенно болтали мать с дочерью, увлеченные одним из тех диалогов, что требуют театральных жестов, буйства глаз и шокированного выражения лица. Судя по всему, азарт беседы их так и распирал.

«Иллюминатор» мне нравился. Туристы сюда особо не захаживали — уж во всяком случае, не зимой. Да и летом их не заманишь — если только вывесить над Уорф-стрит какую-нибудь растяжку, что так, мол, и так, есть тут на ничем не примечательном береговом отрезке кое-что, скрытое от ваших глаз: морская кухня Буна, «Харбор фиш маркет», «Комеди клаб», да еще и сам «Иллюминатор». Но даже при такой объяве народ не хлынул бы сюда рекой. Растяжка там или чего еще, только сам «Иллюминатор» не рвал на себе майку — дескать, гляньте, вот он я, — и присутствие его, если смотреть с проходной стороны Коммерческой, выдавал разве что видавший виды плакат «Кока-колы» да флаг на шальном ветру. Прежде всего надо знать, что бар находится конкретно здесь, — особенно поутру зимой, когда еще темно. А любому заблудшему туристу, лунатиком бредущему по Коммерческой в начале не разгулявшегося еще денька под тусклым зимним небом Мэна, надо было при этом ой как следить за дорогой (если, разумеется, есть желание дожить до весны и при этом не слечь). А потому при сильном льдистом ветре, задувающем с юго-запада в самое лицо, мало у кого находилось время — да и желание — шариться по укромным уголкам города.

Тем не менее иногда кто-нибудь из несезонных странников проявлял упорство и мимо рыбного рынка, мимо «Комеди клаба» выходил-таки, стуча каблуками, на доски старого деревянного настила, что слева граничит с пристанью, и таким образом оказывался у входа в «Иллюминатор», а побывав в нем, давал себе зарок, что, в следующий раз попав в Портленд, прямиком направится сюда (причем друзья насчет этого местечка в известность наверняка не ставились, ибо «Иллюминатор» — место из разряда таких, которое хочется приберечь именно для себя). Снаружи на воду здесь выходило подобие палубы. Летом тут можно было уютно расположиться и поесть, а на зиму столы убирались и палуба пустовала. Пожалуй, зимой здесь мне нравилось больше. Я мог прихватить с собой кофе и выйти наружу, с рассеянным добродушием осознавая, что народ предпочитает кофейничать в основном внутри, где тепло, и я таким образом никому не помеха. Я вдыхал легкую йодистость морской соли, чувствовал на себе влажное дыхание бриза, и, если погода с ветром друг другу сопутствовали, этот аромат оставался со мной все утро. В основном я отдавал предпочтение именно ему. Правда, иногда, когда я бывал с собой не в ладу, внимания на него старался не обращать: привкус соли на губах напоминал слезы, как будто я недавно пытался прикосновением губ унять чужую боль. Когда такое происходило, вспоминались Рейчел и моя дочка Сэм. А нередко меня одолевали мысли о другой жене и другой дочери, — тех, что были прежде, до них.

Такие дни проходили в молчании.

Но сегодня я сидел внутри, да еще в пиджаке от «Армани» и в бордовом галстуке «Хуго босс». В Мэне, кстати сказать, на ярлыки внимания традиционно никто не обращал. Все считали, что если ты эти вещи носишь, значит, ты купил их с уценкой, а если выложил за них полную стоимость, значит, ты идиот.

За полную стоимость я их, естественно, не покупал.

Дверь снаружи отворилась, и в бар вошла женщина в черном брючном костюме и пальто, которое при покупке, вероятно, встало ей в изрядную сумму, но теперь слегка износилось. Волосы у нее были цвета воронова крыла, с красноватым отливом от красителя. Интерьер и атмосфера посетительницу, судя по всему, несколько удивили —. вероятно, пробираясь сюда мимо пошарпанных, насупленных портовых строений, она ожидала, что ее здесь встретит шумливо-драчливый притон пиратов. Найдя меня глазами, она вопросительно накренила голову. Я в ответ приподнял над столешницей пятерню, и тогда женщина между столиками прошла к моему месту. Я поднялся навстречу, и мы подали друг другу руки.

— Мистер Паркер? — спросила она.

— Мисс Клэй.

— Извините за задержку. Там на мосту кто-то стукнулся, все движение притормозили.

Ребекка Клэй звонила мне позавчера с вопросом, не могу ли я помочь ей сладить с одной проблемой. Дело в том, что за ней следят, ходят по пятам — жить можно, но ситуация, сами понимаете, малоприятная. От полиции толку никакого: тот человек словно нюхом чувствует их приближение, и, как бы тихо они по ее вызову ни подкрадывались к дому, тот тип всякий раз исчезал.

Надо сказать, что все это время я загружал себя работой по максимуму, отчасти для того, чтобы мириться с отсутствием Рейчел и Сэм. Мы вот уже месяцев девять жили то вместе, то порознь. Непонятно даже, как все у нас могло так удручающе быстро пойти по нисходящей. Ощущение такое, что вот еще минуту назад они находились со мной и дом был полон их звуков, запахов, и вдруг они взяли и перенеслись к родителям Рейчел. Хотя все, разумеется, обстояло иначе. Оглядываясь назад, я видел каждый поворот этой нашей дороги, каждый ее ухаб и занос, что вынесли нас туда, где мы находились теперь. Характер все это носило якобы временный, чтобы у каждого из нас была возможность все взвесить и, ненадолго отдалившись, наедине с самим собой осмыслить, что именно в том, с кем мы делили свою жизнь, важно настолько, что мириться с его отсутствием нельзя. Но то-то и оно, что на самом деле подобные вещи имеют характер не временный. Существует разделенность, происходит разрыв, и, как потом ни приспосабливайся, ни начинай все заново, сам факт, что имела место размолвка, так и не забывается. И в конечном итоге не прощается. И пусть здесь в чем-то была ее вина, но не в такой уж степени. Хотя и не моя, по крайней мере не стопроцентно. Рейчел надо было определиться с выбором, так же как и мне, но ее выбор зависел от моего решения. И в конце концов я отпустил их обеих, жену и дочку, надеясь, правда, что они вернутся. Мы по-прежнему заочно общались, и Сэм я мог видеть когда захочу, — только то, что они находились в Вермонте, делало это слегка затруднительным. Но дело не в расстояниях. С приездом я не спешил, и не потому даже, что не хотел усложнять и без того непростую нашу ситуацию. Осторожничал я потому, что по-прежнему считал: есть люди, которые могут причинить им вред, с тем чтобы добраться до меня. Вот, видимо, почему я и позволил им уехать. Теперь уж не упомнишь. Тот год выдался… трудным. Я сильно по ним скучал и вместе с тем не знал, как, каким образом вернуть их обратно в мою жизнь или же научиться жить в их отсутствие. Их уход оставил в моем существовании пустоту, которую теперь пытались заполнить другие, те, кто дожидался в затенении.

Мои первые жена и дочь.

Я заказал Ребекке Клэй кофе. Ее между тем высвечивал луч утреннего света, безжалостно выдавая темные круги под глазами, морщины и проседи, перед которыми бессильна оказалась краска. Быть может, виной им частично был тот самый, по ее утверждению, преследователь, но в целом происхождение у них явно иное, более давнее. Эту женщину до срока старили жизненные треволнения. Из того, как в спешке, небрежно и густо была наложена ее косметика, напрашивался вывод, что передо мной сидит женщина, которая не любит глядеть на себя в зеркало, а тот, кто на нее оттуда при этом смотрит, не вызывает у нее симпатии.

— Что-то я этого местечка не припомню, — призналась она. — Портленд за последние годы так изменился — странно даже, что оно вообще уцелело.

Она была не так чтобы далека от истины. Город в самом деле менялся, и лишь старые, наиболее причудливые пережитки его прошлого исхитрялись каким-то образом выживать: букинистические лавки, парикмахерские; бары, где меню издавна не меняется из-за того, что еда там была хороша всегда, с самого начала. Потому-то, в сущности, выжил и «Иллюминатор». Те, кому он известен, его ценили, а потому, насколько могли, делали так, чтобы часть их доходов, неважно какая, отходила ему.

Принесли кофе. Ребекка добавила сахар и бесконечно долго его размешивала.

— Мисс Клэй, чем могу вам служить?

Помешивание прекратилось; женщина заговорила, довольная тем, что разговор начала все же не она:

— Как я вам уже сказала тогда по телефону… Меня беспокоит один человек.

— Беспокоит каким образом?

— Слоняется вокруг моего дома. Я живу возле Уиллард-Бич. Во Фрипорте я тоже его видела. И еще — когда делала покупки в торговом центре.

— Он был в машине или шел пешком?

— Пешком.

— Он проникал на ваш участок?

— Нет.

— Угрожал вам или как-то физически задел, оскорбил?

— Нет.

— Сколько это уже длится?

— Примерно неделю с небольшим.

— Он с вами заговаривал?

— Только раз, два дня назад.

— И о чем?

— Сказал, что разыскивает моего отца. Мы с дочерью живем сейчас в его старом доме. Он сказал, у них с отцом было какое-то там дело.

— И что вы на это ответили?

— Я сказала, что отца не видела вот уж сколько лет. И что, судя по всему, его нет в живых. Это, между прочим, с начала этого года закреплено документально. Я не хотела, но нам с дочерью, увы, было необходимо, чтобы в этом вопросе наконец была поставлена какая-то точка.

— Расскажите мне о вашем отце.

— Он был детским психиатром, очень неплохим. Иногда он работал и с взрослыми: как правило, они в детстве переживали какую-то травму и чувствовали, что он может им помочь как-то ее изжить. Но вот жизнь у него пошла наперекосяк. Началось все это с рассмотрения одного запутанного дела: некоего человека в ходе спора об опекунстве обвинили в жестоком обращении с сыном. Мой отец счел, что обвинения не беспочвенны, и на основе его выводов опека была передана матери. Но сын впоследствии свои показания поменял и заявил, что они были сделаны по наущению матери. Хотя отцу помочь было уже нельзя: про те обвинения просочился слух, скорей всего не без участия матери. Отец потерял работу, а затем еще и был жестоко избит в баре какими-то людьми. Кончилось тем, что он у себя в комнате застрелился. Мой отец принял это близко к сердцу, к тому же пошли претензии к тому, как он проводил первоначальные опросы того мальчика. Лицензионная комиссия жалобы отклонила, но после этого моего отца перестали привлекать как эксперта к подобным делам. Думаю, это лишило его уверенности в себе.

— Когда это произошло?

— Лет шесть назад, может, чуть больше. После этого все пошло еще хуже. — Женщина покачала головой, словно не веря собственной памяти. — Я вот рассказываю, а сама диву даюсь, насколько безумно все это звучит. Просто бред какой-то. — Она огляделась, желая удостовериться, что никто не слышит, и все равно слегка пригасила голос. — Выяснилось, что некоторые из пациентов моего отца подвергались действиям сексуального характера со стороны группы лиц, и снова последовали вопросы насчет методов моего отца и вообще его профпригодности. Во всем он винил только себя. Другие ему в этом помогали. В конце концов лицензионная комиссия вызвала его на неформальную встречу, первую по счету, обсудить всю эту ситуацию. Но отец на встречу не явился. Он поехал в Норт Вудз, бросил там на окраине леса машину, и с той самой поры его никто не видел и не слышал. Полиция искала, но следов так и не нашла. Это было в девяносто девятом году, в конце сентября.

Клэй. Ребекка Клэй.

— Вы дочь Дэниела Клэя?

Она кивнула. В ее лице что-то мелькнуло — невольный спазм, что-то вроде нервного тика. О Дэниеле Клэе я краем уха слышал. Портленд — место компактное, город-то он только на словах. Истории о людях вроде Дэниела Клэя имеют свойство задерживаться в коллективной памяти. С деталями я толком знаком не был, но, как и все, слышал различные сплетни. Историю исчезновения отца Ребекка представила исключительно в общих чертах, и не ее вина в том, что она вынуждена утаивать остальное: шепоток, что доктор Дэниел Клэй мог быть в курсе насчет того, что делают исподтишка кое с кем из его маленьких пациентов, а может, он и вовсе состоял с педофилами в сговоре или даже в тех изнасилованиях участвовал. На этот счет проводилось какое-то расследование, но материалы у него из офиса оказались изъяты, а конфиденциальный характер его профессии делал затруднительными какие-либо зацепки. К тому же отсутствовали сколь-либо веские против него улики, что, впрочем, не останавливало среди людей пересуды, да и произвольные выводы тоже.

Я присмотрелся к Ребекке Клэй получше. Личность отца и его деяния накладывали на нее свой отпечаток. Она, похоже, сделалась «вещью в себе».

Друзья у нее, вероятно, есть, но их немного. Дэниел Клэй бросил на жизнь своей дочери тень, под которой она тихо увядала.

— Итак, вы сказали человеку — тому, кто вас преследовал, — что отца уже долгое время не видели. Как он отреагировал?

— Он вот так постучал себе сбоку по носу, — женщина изобразила как, — и говорит: «Вруша-вруша, скушай грушу». А затем сказал, что дает мне еще время подумать над моими словами, и просто взял да ушел.

— Почему он назвал вас врушей? Он не выдвинул каких-то соображений, намеков о том, что знает об исчезновении вашего отца?

— Нет.

— А полиция выследить его так и не смогла?

— Он как сквозь землю проваливается. Они-то, наверное, полагают, что все это мои выдумки с целью привлечь к себе внимание, но это не так. Зачем оно мне? Зачем…

Я молчал.

— Вы, наверное, наслышаны о моем отце. Есть такие, кто считают, что он сделал что-то дурное. И полиция, видимо, того же мнения. Иногда мне кажется, они прикидывают, не известно ли мне нечто большее о том, что имело место, а еще подозревают, что я все это время покрывала отца. Когда они явились ко мне в дом, я уже знала, что у них на уме: дескать, мне известно, где он, и я каким-то образом с ним все эти годы контактирую.

— А вы?

Она сморгнула, но выдержала мой взгляд:

— А я нет.

— А вы нет. Только теперь, кажется, в вашем рассказе сомневается не одна лишь полиция. Как выглядит тот человек?

— Лет где-то за шестьдесят. Волосы черные, похоже что крашеные, эдаким коком, знаете, как у звезд пятидесятых. Глаза карие, а вот здесь шрам, — она указала на лоб, непосредственно под линией волос. — Три таких параллельных линии, будто кто-то всадил ему в кожу вилку и вот так протащил. Приземистый, метр семьдесят и то недотягивает, сложения коренастого. Руки большие, сильные, и на шее мышцы так и бугрятся. Одежда на нем обычно одна и та же: синие джинсы, майка, иногда с черным пиджаком, иной раз со старой кожанкой, тоже черной. С животиком, но не жирный, это точно. Ногти обрезаны до самого мяса. Всегда чистый такой, опрятный, только…

Она сделала паузу. Прерывать я не стал: пусть сформулирует, что хочет выговорить.

— От него буквально разит одеколоном, да таким резким, аж глаза ест. А под ним, когда он со мной говорил… Он как будто маскировал еще один запах. Гадкий, как от какой-нибудь дохлятины. Мне аж убежать захотелось.

— Он представился?