Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Двуглавый орел», Джон Биггинс

Реакция стюардессы на моё вмешательство была вполне нормальной для англичанки, столкнувшейся с чем-то тревожным или нежелательным: она просто проигнорировала меня и продолжила, повышая голос и выглядывая что-то за нашими головами, будто ожидала увидеть капитана Линдберга в полном обмундировании, прячущегося шутки ради за сиденьями.

— Я спрашиваю, есть ли здесь опытный пилот?

Что ж, я тоже могу быть упрямым, да и дело приобретало серьезный оборот: крен самолета стал таким резким, что ей пришлось держаться за сиденье, чтобы не упасть.

— Прошу прощения, но я сказал, что я опытный пилот.

Она посмотрела на меня так, будто я сделал ей неприличное предложение, но по-прежнему со стеклянной улыбкой. Почувствовав, что мои навыки поставлены под сомнение, я решил уточнить:

— Вообще-то, у меня лицензия пилота с 1912 года, хотя я и не обновлял её с начала последней войны…

— Серьезно? Что ж, очень интересно, я спрашиваю, есть ли здесь кто-нибудь…

— Я был одним из первых пилотов Австро-Венгерских Военно-морских воздушных сил, и в качестве офицера-наблюдателя летал в составе ВВС Австро-Венгрии на итальянском фронте в 1916 году. Правда, с тех пор я не управлял крылатой машиной, и мне кажется, что поначалу у меня могут быть кое-какие проблемы с двухдвигательным самолетом. Но я вполне уверен, что смогу справиться с небольшим поршневым аппаратом вроде этого…

Если ранее попутчики не осознавали серьезность нашего положения, то теперь настал как раз такой момент: внезапное чудовищное понимание, что мы находимся в тысячах метров над серединой Ла-Манша, в крохотном летательном аппарате, где нет второго пилота, а в кабине произошло нечто ужасное.

И как венец катастрофы — их единственная надежда на спасение теперь в руках дряхлого сумасброда из Центральной Европы, который утверждает, что в последний раз летал еще с принцем Евгением Савойским во время войны за испанское наследство. Как будто желая это подчеркнуть, самолет вдруг на секунду или две накренился на крыло, в результате чего стюардесса потеряла равновесие и с криком ужаса приземлилась мне на колени.

— Я сказал, что я опытный пилот…

— Заткнитесь, ужасный старикашка! — прошипела она, когда самолёт вернулся в прежнее положение, и встала, поправляя униформу и пытаясь вернуть улыбку, в то время как у пассажиров начиналась истерика (Эдит, к счастью, потеряла сознание).

В конце концов мои услуги отклонили, а она скрылась за занавеской, потащив за собой пассажира, сидевший передо мной, рослого и молчаливого коммивояжера, торговца шлифовальными кругами. Как оказалось, он служил бортинженером бомбардировщика «Галифакс» во время войны.

Позже мы узнали, что пока самолёт стоял на взлётной полосе в Истли, в кабину залетел шмель, чтобы спастись от жары, и дремал за приборной панелью, пока мы не прошли над островом Уайт, после чего в тревоге вылетел — возможно, поздно осознав, что обречен на новую жизнь на островах Ла-Манша, и ужалил пилота в переносицу.

У того оказалась аллергия на пчелиные укусы, и не прошло и пары минут, как беднягу начало тошнить, а его лицо распухло до такой степени, что он практически ничего не видел. В конце концов с помощью бортмеханика-коммивояжера самолёт совершил посадку в Сент-Хелиере, где нас ждали пожарные машины и кареты скорой помощи. Когда мы спускались по трапу — я следовал за Эдит, которую без сознания выносили на носилках — стюардесса стояла у подножия трапа, снова обретя самообладание.

Она с улыбкой прощалась с пассажирами, извинялась за «несчастный случай» и желала более приятного следующего перелёта. В свою очередь пассажиры, которые двадцать минут назад чуть не отправились на тот свет, уверяли её, что полёт прошел удачно и не стоит волноваться по поводу того, что мы чуть было не спикировали в море.

Наступила моя очередь, последняя. Но для меня не нашлось утешающих слов: лишь неожиданно холодная улыбка и укоризненный пристальный взгляд, заготовленный для человека, от которого не ждут хорошего поведения, а он все равно умудряется исподтишка нагадить и подвести, хотя на него никто и не полагался.

— Боюсь, — сказала она, — что ваше поведение было просто позорным, других слов и не подберешь. Больше никогда, никогда, слышите меня? Никогда больше так не делайте. Если не можете удержаться от того, чтобы не расстраивать других пассажиров глупыми шутками, то лучше вообще не летайте. Боюсь, в этой стране так не принято себя вести.

Я часто удивлялся, как тогда, так и сейчас, той властности в голосе, которая с легкой естественностью исходит от англичанок верхнего среднего класса, неважно по рождению ли, или (как я подозреваю, в этом случае) поднявшихся из низов. Я прослужил более половины своей жизни кадровым офицером — на море, на суше и в воздухе. Я вел за собой людей под огнем на борту кораблей, в замкнутых помещениях подводных лодок и в десятках сражений от холмов северного Китая до парагвайских чако [?].

Тем не менее, у меня не было никакой надежды сравняться с непогрешимой уверенностью в голосе этой молодой женщины: словно только моральный урод или человек абсолютно лишенный порядочности мог ослушаться ее указаний. Полагаю, это результат трех столетий диктовки своих законов туземцам повсюду, куда только могли дотянуться пушки Королевского флота. Какая жалость, подумал я, что она родилась в эпоху, когда туземцы быстро приобретают пушки еще большего размера и лучшего качества.

Когда мы прибыли в дом моей свояченицы, то узнали, что мать Эдит умерла уже несколько часов назад, так что мы могли бы и не торопиться. Неудивительно, что Эдит настояла возвращаться морем, сказав, что скорее останется на Джерси на всю жизнь и будет при необходимости ночевать под заборами, чем снова полетит.

Инцидент и впрямь глупый, и я должен извиниться за то, что молол такой вздор и надоедал вам с этим. Но мне напомнил о нем тот глупый фильм по телевидению. И это заставило меня вспомнить о событиях, произошедших еще на сорок лет раньше, летом и осенью 1916 года. О короткой, но беспокойной карьере пилота императорского дома Австрии: неполные четыре месяца в австро-венгерских военно-воздушных силах, за которыми последовали девять недель в воздушном подразделении имперских и королевских военно-морских сил.

После того как сестра Ассумпта помогла мне подняться в комнату (я могу управляться на лестнице самостоятельно, но сестры предпочитают, чтобы меня кто-нибудь сопровождал), я вынул старый фотоальбом и начал пролистывать страницы.

Сестры привезли меня сюда в мае — прошлым летом в Илинге я ужасно страдал от бронхиальной астмы.

Планировалось, что я некоторое время отдохну у моря, но сестры не выказывали желания меня возвращать, и, так или иначе, долгая военная карьера научила меня тому, что нет ничего более постоянного, чем временное. Нет, я допускаю, что могу умереть и здесь, на берегу прекрасного океана, ведь он казался мне какой-никакой, но всё-таки родиной. Но давайте относиться к подобным вещам проще.

Как я понимаю, у сестер Вечного поклонения был договор с похоронным кооперативом Суонси и Западного Гламоргана на поставку покойников, и за каждые похороны они получали кой-какую мелочь в качестве пожертвований, так что за год в казне Ордена накапливалась приличная сумма.

В Илинге бы этого не разрешили, потому что капеллан Ордена, жестокий старый фанатик по имени отец Чогала, считал, что кооперативное движение является частью всемирного масонского заговора большевиков и евреев. Но здесь сестры были достаточного далеко от его наставлений, так что могли делать то, что считали нужным.

Я спросил настоятельницу, сможет ли она договориться с кооперативом о том, чтобы похоронить меня в море — никакого гроба, просто морской холщовый саван и пара привязанных к ногам кирпичей — но она была категорически против этой идеи. Поляки живут в основном на суше и привыкли, что у каждого человека есть могила, возле которой можно выразить скорбь (не думаю, что остался на свете человек, который будет скорбеть по мне), но, так или иначе, она сказала, что местный кооператив вряд ли возьмется за морские похороны после ужасного случая, произошедшего несколько месяцев назад, когда рыбак выловил гроб около Тэнби. Я решил, что мне придется смириться с участью корма для червей.

Но я опять отвлекся. Что там с фотоальбомом? Ну так вот, к нем фотографии с 1915 по 1918 год, я вел его с разрешения императорского и королевского Военного министерства в качестве основы для послевоенных мемуаров о службе на австро-венгерской подводной лодке. Альбом вернулся ко мне в мае по совершенно невероятному стечению обстоятельств, оказавшись в пожитках умершего в западной части Лондона украинского эмигранта.

Большая часть фотографий запечатлела мою карьеру капитана австро-венгерской подводной лодки: линиеншиффслейтенант, барон Оттокар фон Прохазка, ас-подводник Средиземноморского театра военных действий, кавалер высшего военного ордена старой Австрии — рыцарского креста Марии Терезии.

Именно эти выцветшие фотографии послужили основой для моих воспоминаний, когда несколько недель назад Кевин с Эльжбетой уговорили меня сделать аудиозаписи. Но одна фотография, всего одна, осталась с тех последних месяцев 1916 года, когда меня вынудили уйти с подводной лодки, и я чуть не угробил себя в воздухе. Тем вечером я рассматривал эту фотографию при свете прикроватной лампы.

На выцветшей серо-коричневой фотографии семидесятилетней давности была изображена группа людей на фоне аэроплана на освещенном солнцем каменистом поле, обрамленном парой деревянных домиков и парусиновых ангаров. Судя по листве на деревьях на заднем плане, было примерно начало сентября, а вдалеке виднелась низкая гряда выветренных, лишенных всякой растительности гор.

Двое мужчин в кожаных летных комбинезонах и шлемах с защитными очками в компании четырех механиков, облаченных в мешковатые серые мундиры и высокие фуражки австрийских солдат. Самый высокий из двух пилотов определенно я: стройный, уверенный в себе, с биноклем на шее и планшетом для карты в руке, настоящий габсбургский кадровый офицер.

В создании рядом со мной едва ли можно было признать человека: на полторы головы ниже, сутулый, кривоногий, с выпирающей нижней челюстью и хмурым лицом, выглядывающим из-под козырька летного шлема, как зверь из клетки зоопарка или циркового аттракциона.

Этим человеком был мой личный водитель, фельдпилот [?], цугфюрер [?] Золтан Тотт, ну или Тотт Золтан, как он сам себя называл, желая подчеркнуть венгерское происхождение.

Что касается аэроплана позади нас, даже не будь на нём черных мальтийских крестов на хвосте и крыльях, едва ли нужно быть экспертом в области истории авиации, чтобы узнать один из множества немецких двухместных разведывательных аэропланов времён Первой мировой войны: огромный, квадратный, без претензий на изящество или утонченность, лишь крепкий и практичный внешний вид, словно у породистой ломовой лошади.

Аэроплан стоит у нас за спиной на поле, негодующе возвышается на шасси с огромными колесами и как будто говорит: «Что ты там надумал, черт побери?» Короткий нос оснащен шестицилиндровым однорядным двигателем, а пространство между ним и передним краем верхнего крыла занимает неуклюжий коробчатый радиатор, Специалист без труда определит, что это австрийское изделие: точнее, модель «Ганза-Бранденбург CI».

Вообще-то по-настоящему знающий свое дело эксперт может сказать, что фотография сделана примерно в 1916 году, поскольку аэроплан без камуфляжной окраски, оставлен первоначальный цвет: поблескивает лакированной фанерой фюзеляжа и парусиной крыльев, последние настолько полупрозрачные (как я теперь замечаю), и, если внимательно приглядеться, можно заметить черные кресты на верхних крыльях, просвечивающие сквозь нижнюю часть крыла.

Можно также увидеть номер на фюзеляже, 26.74, а также название, «Зоська», доставшееся нам от какого-то предыдущего польского экипажа. Любопытно теперь думать, что это был, пожалуй, единственный аэроплан за всю историю авиации, управление которым осуществлялось на латыни.

Странно также, что простое прикосновение к зернистой поверхности выцветшей фотографии вызывает в памяти все запахи тех давних лет, как одна из детских декоративных наклеек (правнучка господина Домбровского показала мне такую прошлым летом), при царапании которой ногтем возникает острый запах мяты или корицы.

Я только прикоснулся к фотографии, и тут же повеяло запахами семидесятилетней давности, когда пролетаешь над теперь уже забытыми полями сражений австро-итальянского фронта: аромат утренней росы на помятой колесами траве аэродрома, запахи горючего, аэролака и смазки от пышущего жаром двигателя, теплый кисло-сладкий аромат фанеры из красного дерева, вонь кордита и свежей крови; тошнотворное зловоние тухлых яиц от взрывов зенитных снарядов.

Запах горящей древесины и полотна, висящий в прозрачном, холодном воздухе, иногда приправленный зловещим душком, как у подгоревшего на сковороде сала.

Я никогда не говорил, да особо и не думал об этом в последующие годы: мы проиграли войну, а я вообще потерял свою страну и карьеру, и мне пришлось с нуля строить новую жизнь.

Многие из этих воспоминаний вызывали у меня грусть — откровенно говоря, мне больно думать об этом даже сейчас, спустя много лет после тех событий. Я сильно сомневался, что это вообще кого-то интересует. Но юный Кевин и сестра Эльжбета сказали, что я один из немногих ныне живущих, кто помнит те дни.

Так что, возможно, теперь, когда я наконец-то завершил вспоминать свою карьеру подводника, то мог бы также рассказать о карьере пилота.

Вероятно, вам она покажется интересной, а мне поможет скоротать время, прежде чем гробовщики заколотят крышку моего гроба. Вы, вероятно, сочтете, что некоторые из моих рассказов выглядят неправдоподобными, но боюсь, я ничего не могу с этим поделать: Австро-Венгрия сама по себе была довольно неправдоподобной страной, а в 1916 году полеты все еще считались весьма эксцентричным делом. Причем настолько, что психиатрические тесты, которые стали обязательным условием для кандидатов в летчики во время Второй мировой войны, считались совершенно лишними во времена Первой, поскольку по определению у любого, кто добровольно пожелал летать, не все в порядке с головой, и даже если пока еще все в порядке, то скоро станет иначе.

Надеюсь, что мои байки хотя бы заинтересуют вас, и, возможно, дадут представление о том, каково было забираться в аэроплан в те годы, когда мужчины носили эмблему с двуглавым орлом Священной Римской Империи.

Глава вторая

Рыцарь на велосипеде

Впервые я заметил это утром, примерно через час после рассвета, когда поезд остановился, чтобы набрать воду на станции, в широкой, продуваемой сильными ветрами ложбине, известной в те времена как Адельбергский перевал, где железнодорожная линия из Вены пересекает последнюю горную гряду перед Триестом. Эхо глухих ударов, казалось, отражалось от поросших кустарником и выветренных известняковых склонов и доносилось до нас сразу со всех сторон: не отчетливый грохот или постукивание, как я ожидал, а слабое, зловещее, едва слышимое дрожание воздуха, нерегулярное, но непрерывное, как будто где-то далеко над горами трясут огромный кусок жести.

Это подсказало мне — если оставались вообще какие-либо сомнения — что мы приближаемся к зоне военных действий. Стояла последняя неделя июля 1916 года, и всего в десятках километров от нас, вдоль долины реки Изонцо, итальянская армия готовилась к следующему наступлению на линии обороны юго-западных границ нашей великой многонациональной империи. В это время я направлялся к расположению армий, стоявших прямо за Адельсбергом.

Вскоре, как и примерно еще тридцать миллионов человек, я стану гражданином нового государства, которое создали в центре Европы полтора года назад. Фронт длиной в сотни километров, но иногда шириной лишь в несколько метров, сейчас змеился от севера Франции через болота Волыни и горные хребты Альп — диковинная страна, чьи жители были исключительно мужчинами, в основном до двадцати пяти лет, с такой высокой смертностью, что уровень популяции мог поддерживаться лишь постоянной иммиграцией. Это странная, непонятная территория, где люди живут под землей, работают по ночам и спят днем, ведь их неминуемо поджидает смерть, стоит выйти наружу хоть на несколько секунд. Это была еще и голодающая страна, которая не производила ничего, но потребляла так много, что весь мир был вынужден ее кормить. Вскоре я пересек её границы и стал одним из граждан. И оставался им довольно долго.

Поезд снова выехал со станции в дымной пелене и вскоре прогромыхал по пяти тоннелям за Адельсбергом, где железная дорога пробивалась сквозь цепочку горных пиков. Через некоторое время поезд с визгом остановился у низкой платформы на станции Дивакка. За последние шестнадцать лет я много раз делал там пересадку, поскольку в Дивакке соединялись линии, ведущие по полуострову Истрии, и главная австрийская железная дорога к основной базе флота в Поле. Но тем утром всё было по-другому: я ехал только до Дивакки, здесь мне следовало сойти с поезда и направиться в малоизвестный городишко Хайденшафт, примерно в двадцати пяти километрах, а оттуда — в еще более сомнительное и богом забытое место под названием Капровидза, такую дыру, что я не смог найти ее даже на самых крупномасштабных картах региона Кюстенланд.

Мое прибытие в Дивакку в то утро отличалось от прежних поездок лишь тем, что теперь я сходил с поезда другим человеком. Раньше я путешествовал как обычный лейтенант военно-морского флота Оттокар Прохазка, сын чешского почтового служащего из небольшого городка на севере Моравии.

Теперь же, хотя я по-прежнему являлся всего лишь линиеншиффслейтенантом по званию, я стал кем-то гораздо большим по социальному статусу: Оттокар Прохазка, барон фон Страхниц, кавалер самого редкого и наиболее ценного ордена старой монархии за мужество в бою, рыцарского креста Марии Терезии. За несколько дней до этого император лично наградил меня в Шёнбрунне в знак признания моих заслуг той ночью несколько недель назад, когда я сбил итальянский дирижабль над Венецией, а также вдобавок торпедировал их подводную лодку.

Честно говоря, мне было тяжело свыкнуться с внезапным повышением до дворянского титула и сопутствующей славой. Прошлым вечером я пытался по-тихому покинуть Вену — отчасти потому, что всего два дня назад женился. Но тихое прощание с женой было невозможно, в особенности когда на Южном вокзале собралась такая толпа — охотники за автографами, фотографы со вспышками, дети, которых отцы держали на плечах, чтобы они могли на меня взглянуть. В конце концов, я не привык к такой популярности и был искренне рад, когда поезд запыхтел прочь со станции.

Но даже когда мы ехали на юг через Грац и Марбург, меня не оставили в покое. Когда я двинулся по коридору в скудный военный вагон-ресторан, офицеры теснились, чтобы пожать мне руку, хлопнуть по плечу и пожелать удачи на новом поприще, ведь (как утверждали венские газеты) командование подводной лодкой стало для меня слишком скучным, и я решил вызваться добровольцем в пилоты, «…единственную должность, на которой он вживую сможет показать свою несравненную доблесть на службе императору и отечеству».