Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Двуглавый орел», Джон Биггинс

Географические названия

Поскольку две мировые войны сильно перекроили границы государств и изменили многие из используемых в этой истории названий до неузнаваемости, в этом списке отражены названия, использовавшиеся в 1916 году, и их современное произношение (наименование).

Приведенные здесь названия официально употребляли в Австро-Венгрии того периода. В основном действие романа происходит в районах, где старая Дунайская империя граничила с Италией, и больше ни в какой другой части австро-венгерской империи, за исключением Трансильвании, в наименованиях не царило подобной анархии.

Почти все поселения крупнее нескольких домишек имели три названия: итальянское, немецкое и славянское, поэтому не было никаких жестких правил (даже в официальных документах), каким из них пользоваться. Разве что в 1916 году образованные люди отдавали предпочтение немецкому или итальянскому варианту.

Поэтому крохотный городок, который сейчас зовется Бовец, итальянцы называли Плеццо, а немцы — Флитш.

Географические названия, использованные в этой истории, не подразумевают признания каких бы то ни было территориальных претензий прошлого, настоящего или будущего.

 

Адельсберг — Постойна (Словения)

Арбе — Раб (остров в Адриатическом море в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Асинелло — Иловик (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии)

Божен — Больцано (Италия)

Бриксен — Брессаноне (Италия)

Брунек — Брунико (Италия)

Капоретто — Кобарид/Карфрайт (Словения)

Кастаньевицца — Костаньевица (Словения)

Черзо — Црес (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Дорнберг — Дорнберк

Эгер — Хеб (Чехия)

Айзак — река Изарко (Италия)

Файстриц — Бистрица (Словения)

Флитш — Бовец/Плеццо (Словения)

Гёрц — Гориция/Горица (Италия)

Клаузенбург — Клуж/Коложвар (Румыния)

Лайбах — Любляна (Словения)

Лейтмеритц — Литомержице (Чехия)

Лунденбург — Бржецлав (Чехия)

Лунга — Дуги-Оток (остров в Хорватии, в центральной части Далмации).

Луссин-Гранде — Вели-Лошинь (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Луссин-Пикколо — Мали-Лошинь, город в Хорватии, крупнейший город острова Лошинь

Марбург — Марибор (Словения)

Меледа — Молат (остров в Адриатическом море, в центральной части Хорватии, к северо-западу от города Задар)

Монтенеро — гора Крн (Словения)

Монтесанто — Скальница (Словения)

Монтевекьо — Света Гора (Словения)

Ноймаркт — Энья (Италия)

Оппачьяселла — Опатье (деревня, Словения)

Паго — Паг (остров в Адриатическом море, принадлежащий Хорватии. Находится в центральной Далмации)

Прерау — Пршеров (Чехия)

Ранциано — Ренче (Словения)

Сансего — Сусак (небольшой песчаный остров в заливе Кварнер. Располагается на севере адриатического побережья Хорватии)

Сантакроче — Свети Криж

Хайлигенкройц (Словения)

Селбе — Силба (остров в Хорватии, в северной части Адриатического моря. Расположен к северо-западу от Задара)

Сельва-ди-Тернова — Трновски Гозд (Словения)

Тернервальд (Словения)

Тоблач — Доббиако (Италия)

Толмейн — Толмин/Толмино (Словения)

Траутенау — Трутнов (Чехия)

Триент — Тренто (Италия)

Ульбо — Олиб (остров в Хорватии, в северной части Адриатического моря к северо-западу от Задара)

Вельдес — Блед (Словения)

Виппах — Випава/Виппако (Словения)

Вохайнерзее — Бохиньское озеро (Словения)

Зара — Задар (Хорватия)

Аббревиатуры и сокращения

Образованная в 1867 году Австро-Венгерская империя представляла собой объединение двух почти независимых государств под скипетром одного монарха, императора Австрийского и короля Венгерского. В этой связи в течение пятидесяти одного года практически все учреждения и многие чиновники этого составного государства имели перед своим названием инициалы, обозначающие их принадлежность к той или иной части державы.

Совместные австро-венгерские институты обозначались как «императорские и королевские»: «kaiserlich und königlich», или «k.u.k.» для краткости. Те, что относились к австрийской части монархии, (т. е. все, что не имело отношению к королевству Венгрия) именовались «императорско-королевскими»: «kaiserlich-königlich», или просто «k.k.», в дань уважения статусу государя как императора Австрии и короля Богемии. Тем временем чисто венгерские ведомства назывались «королевскими венгерскими»: «königlich ungarisch» («k.u.») или «kiraly magyar» («k.m.»).

Глава первая

Взлет

Записано в обители Сестер Вечного Поклонения

дом для престарелых

Плас-Гейрлвид, Ллангвинид, Западный Гламорган

Без даты, вероятно осень 1986 года.

 

Вот ведь странно, как всякие мелочи и пустяки вроде банальной мелодии, услышанной по радио, или запаха мастики для полов из твоей старой школы могут вызвать целый ворох воспоминаний. Даже если не вспоминал об этом с десяток лет, и даже для человека вроде меня, который никогда не вел наблюдений за природой (по крайней мере, до недавнего времени) или не слишком склонного к мечтательности, того, кто никогда даже не вел дневник, за исключением случаев, когда это требовалось по долгу службы.

Вчера вечером воспоминания навеял телевизор из комнаты отдыха. Когда-то этот зал с высоким потолком и вечными сквозняками служил, как мне кажется, гостиной обветшалого викторианского особняка, построенного на самом краю полуострова, подальше от запахов медеплавильного завода в Суонси. Благодаря этому заводу и появились деньги на строительство дома.

Я сидел в конце комнаты, в кресле, где сестра Эльжбета оставляет меня каждый вечер, я занимаю его согласно своему положению старейшего постояльца дома: в следующем апреле мне стукнет сто один год, если я протяну так долго. Я сидел с пледом на коленях, пытаясь читать, насколько позволяла катаракта, и впитать немного слабого тепла, исходящего от чудовищно неэффективной системы центрального отопления Плас-Гейрлвида. Мой юный друг Кевин, смотритель, позавчера растопил котлы, чтобы противостоять осеннему холоду, вызванному туманами Бристольского канала, но от этого ничего толком не изменилось.

Сразу после ужина по стоящему в начале комнаты телевизору уже несли вздор. Его окружили фанатики, нацеленные на вечерний акт поклонения. Обычно это мало меня беспокоит. Мой английский весьма недурен, чего и следует ожидать, учитывая, что я начал учить его году в 1896-ом и провел почти полвека в изгнании в этой стране. Но я обнаружил, что легко могу отключиться и не слушать передач на иностранном (все еще для меня) языке. Вообще-то, с тех пор как сёстры перевезли меня летом из Илинга, в этом отношении я чувствую себя куда лучше, ведь значительная часть передач здесь ведётся на валлийском, в котором, полагаю, мне простительно не понимать ни единого слова.

Меня никогда не переставало удивлять, даже в доме на Айддесли-роуд, как постояльцы (я очень стараюсь не называть их заключёнными) всю неделю по шестнадцать часов в день весело проводят время за просмотром передач на языке, который многие из них до сих пор едва понимают.

Так что же, мне теперь говорить о них, сидя здесь, в Южном Уэльсе? Нет, я просто тихо сидел в кресле и размышлял, потом немного почитал, а потом снова задумался: последние несколько месяцев все давно забытые события всплывали на поверхность, подобно пятнам топлива и обломкам затонувшего корабля, с тех пор как сестры привезли меня в это место и появился альбом с фотографиями, а я начал рассказывать юному Кевину свою невероятно долгую историю.

Я бы продолжал в том же духе, пока меня не уложили бы в постель. Но вдруг на кривых ногах кавалериста в комнату вошел невыносимый майор Козелкевич и, никого не спрашивая, приблизился к телевизору и увеличил громкость (он глух на одно ухо и наполовину глух на другое, но старческое тщеславие не позволяет ему носить слуховой аппарат). Когда книга мне наскучила, и я захотел сделать передышку от воспоминаний, которые не всегда приятны, я вздохнул и покорно повернулся, чтобы посмотреть передачу.

Шёл низкопробный триллер в духе начала 70-х: как всегда напыщенный, ходкий товар, превращённый в фильм, главная особенность которого в том, что после первых пары минут становится плевать на всех персонажей.

Конкретно этот фильм был достоин внимания лишь первые пять минут, во время которых я стал свидетелем одного из самых старых киношных клише: стюардесса выходит из кабины экипажа с встревоженным личиком и спрашивает у пассажиров, есть ли среди них доктор, а лучше консультант-токсиколог, или квалифицированный пилот.

Когда Чарлтон Хестон (который, естественно, оказался и тем, и другим) поднялся со своего места, я сдался и вернулся к книге, слишком хорошо зная, какая скучная вереница событий сейчас развернется на экране.

Но все же этот эпизод, смехотворный сам по себе, заставил мою голову работать. По правде говоря, я думаю, что чаще, чем нам хочется признать, жизнь становится похожей на выдумку, а реальные события — на низкопробное кино. Я верю, без всякого на то основания, что может встретиться иногда шлюха с золотым сердцем, которая обращается к своим клиентам «голубчик». И в прежние времена бывали судовые механики, бесспорно шотландцы (я знавал одного такого), которые, вытерев руки ветошью, сообщали капитану на мостике, что двигатели не станут работать при таком шторме. И хотите верьте, хотите нет, что-то очень похожее на только что описанную ситуацию действительно однажды со мной случилось, хотя на деле все оказалось не совсем так, как в фильме.

Помню, летом 1959 года мы с моей второй женой, англичанкой Эдит, жили в Чизике. Ранним утром с острова Джерси позвонила младшая сестра Эдит: их мать, которой тогда было около девяноста шести, несколько лет назад переехала к ней из Суффолка и тяжело болела уже несколько месяцев, наполовину парализованная от инсульта и прикованная к постели. Ночью её состояние резко ухудшилось, и доктор сомневался, что она протянет долго.

Она попросила, чтобы дети были рядом с ней, так что не могло быть возражений: нам следовало добраться туда как можно быстрее, даже если это означало расходы на перелёт.

Я говорю «мы», потому что хотя Эдит и служила в добровольческом медицинском отряде сербской армии во время того ужасного зимнего отступления через Балканы в 1915 году и, следовательно, у неё наверняка на всю жизнь выработался иммунитет от страха, она всё равно очень боялась полётов и определённо не села бы в самолёт без меня. Так что мы вызвали такси, спешно собрали всё самое необходимое и в субботу с первыми лучами зари отправились на вокзал Ватерлоо, проезжая через город, едва пробуждавшийся ото сна.

В те дни поезда еще были на паровой тяге — блестящие темно-зеленые вагоны с полированными панелями и сетками для багажа тянули странные угловатые локомотивы, похожие на форму для выпечки.

Мы прибыли на аэродром Истли (как он тогда назывался) во время завтрака и взяли по сэндвичу с ветчиной и чашке чая в ангаре времен войны, который служил пассажирским терминалом, пока сотрудники аэропорта проверяли мои проездные документы. Джерси — британская территория, но с окончания войны прошло всего четырнадцать лет, и Министерство внутренних дел требовало, чтобы я показывал документы перед посадкой на самолет: «Оттокар Прохазка (ранее — Прохаска) — находящийся под британской защитой житель Великобритании — родился в Австрии в 1886 году; ранее — гражданин Чехословакии и Польши — апатрид с 1948 года».

Они в вежливом недоумении пару минут чесали голову, затем поставили печать и разрешили нам пройти на взлетную полосу. Билеты ждали нас в Истли, их предварительно заказала сестра Эдит, так что без каких-либо еще задержек мы в спешке шли по выжженной траве — то лето оказалось одним из самых жарких, которое я пережил за все годы жизни в этой стране. Самолет стоял перед нами, завершая заправку. Это был восхитительно элегантный маленький двухмоторный «Де Хэвилленд»: двенадцать пассажиров плюс пилот и стюардесса.

Когда мы с чемоданами в руках вышли на полосу, я понял, что несмотря на дурные предчувствия жены, я получу удовольствие от этого путешествия. В те дни люди редко летали, даже вполне обеспеченные вроде нас, и мой последний полет состоялся шестнадцать лет назад: ночью, над темными просторами Богемии, в брюхе бомбардировщика Королевских ВВС «Уитли» и с парашютом за спиной.

Когда мы приблизились к трапу самолета, улыбающаяся стюардесса пожелала нам доброго утра и попросила предъявить посадочные талоны. Тем временем в моей голове всплывали почти забытые воспоминания о тех летних деньках много лет назад, когда я шагал по траве далеких лугов и взбирался на борт летательных аппаратов куда примитивнее, чем этот, и предназначенных для куда менее невинных целей.

Нам указали места, на ряд дальше от перегородки кабины экипажа, напротив пропеллеров, и мы сели по разные стороны от прохода. Бедная Эдит побледнела и напряглась, а я потянулся через проход и для успокоения сжал ее руку. Сам же я откинулся на сиденье — гораздо более удобное, чем скрипучая плетеная корзина, в которую я уселся, когда впервые отправился в полет — и выглянул в иллюминатор, на залитое солнцем поле и безоблачное голубое небо.

У меня появилось странное чувство удовлетворенности. Несмотря на печальные обстоятельства нашего путешествия, я знал, что, по крайней мере для меня, эта часть поездки будет чудесной и позволит отвлечься от монотонности стариковских будней. Оставалось только надеяться, что радостное предвкушение передастся через прикосновение руки Эдит, для которой полет был чем угодно, только не весёлым приключением.

Остальные пассажиры заняли свои места, пилот вышел в переднюю часть салона, чтобы пожелать нам приятного путешествия — около сорока пяти минут, как он сказал, затем, словно фокусник, исчез за темно-зеленой шторкой, загораживающей проход в кабину экипажа. Стюардесса показала, как надевать спасательные жилеты (от этого Эдит вздрогнула и крепко закрыла глаза), потом, когда стюардесса заняла свое место в задней части салона, мы пристегнули ремни безопасности, а пилот запустил двигатели.

Я услышал потрескивание радио из кабины пилота, и через несколько минут на диспетчерской вышке мигнул свет, подав пилотам сигнал выруливать на бетонную взлетно-посадочную полосу: «Ausgerollt — beim Start» [?], как мы раньше говорили в австро-венгерской военной авиации.

На своем веку я повидал много всего удивительного и кошмарного. Но мало что мне кажется столь же захватывающим, как взлёт, даже сейчас я чувствую такой же восторг, как во время моего первого полёта на проволочно-бамбуковом «Голубе» несколько месяцев спустя после гибели «Титаника». Моя и без того давно ожидаемая смерть уже точно не за горами, но если перемещение из этого мира в другой похоже на взлет самолета, а я подозреваю, что это скорее всего так, то я бы нисколько против нее не возражал. Скорость нарастает, потом следует внезапный рывок, и воздух начинает жалить, а машина дрожит, пока поднимаются крылья; даже в самолёте с низкооборотным поршневым двигателем появляется чувство, будто тебя вдавливает в кресло; сердце замирает, когда шасси отрывается от земли. И всегда возникает неизменное беспокойство (уверяю, во времена моей молодости эта тревога была ненапрасной), что пилоту не хватит полосы для взлёта. Я был настолько этим поглощен, что чуть не забыл про сидящую через проход бледную и дрожащую жену.

Вскоре мы покинули аэродром в Истли и неуклонно поднимались в летнее небо, пилот сильнее обычного увеличил обороты двигателей (как мне показалось) из-за разрежённости уже разогретой атмосферы, но вел самолет настолько плавно и приятно, насколько только можно пожелать.

Я уселся, чтобы полюбоваться видом: внизу под нами виднелись дымоходы и портовые краны Саутгемптона; два трансатлантических лайнера в океанском терминале и сиренево-серый лайнер линии «Юнион-Кассл», заходящий в док; а дальше за портом — изрезанное побережье Портсмутской гавани, ее сверкающая серебряная гладь, усеянная кораблями. Каким бы печальным ни было положение дел в 1959 году, Британия в те времена все еще выглядела почти такой же великой военно-морской державой, как когда я впервые посетил это место более полувека назад.

Мы пролетели над Калшотской косой с ангарами для гидросамолетов и стоящими на приколе тральщиками и начали неспешно набирать высоту, чтобы миновать Нидлс и пролететь над Ла-Маншем. За пару минут мы проскользили над оконечностью острова Уайт и оказались над открытым морем, направляясь к Сент-Хелиеру. Прошло полчаса полетного времени.

Казалось, что Эдит немного успокоилась, так что я вновь погрузился в приятную задумчивость, убаюканный гулом двигателей и мягким завыванием ветра за бортом самолета. Мне было очень жаль, что полет не продлится долго.

Это блаженное, почти детское состояние удовольствия продолжалось еще где-то минут десять; пока я не начал замечать, глядя на нефтяной танкер вдалеке в сияющем море, что самолет стал слегка вилять из стороны в сторону, затем клевать носом вверх-вниз долгими, мягкими покачиваниями, как будто большое судно ныряет по волнам, набегающим от разыгрывающегося вдали шторма.

Я вновь взглянул в иллюминатор. Турбулентность? Точно нет: в последнее время стояла жаркая погода, но мы находились далеко от суши, да и утром, когда взлетали, дул лёгкий ветерок. Спустя пару минут тряски — такой слабой, что никто из пассажиров её не почувствовал— стюардесса отложила свой журнал и исчезла за занавеской, ведущей в кабину экипажа.

Когда она вышла, через минуту или чуть позже, я увидел на её лице улыбку, как у воспитательницы, которой у англичан принято внушать спокойствие, но на меня она подействовала так же, как если бы из-под двери повалил дым или с потолка начала бы капать вода.

Первое правило Прохазки, основанное на полувековом наблюдении за англичанами, состоит в том, что когда медсестра подходит к кушетке для осмотра и начинает вести отвлеченную беседу, то обычно это значит, что вам планируют сделать спинномозговую пункцию без анестезии.

— Итак, — весело спросила она, — надеюсь, все наслаждаются полётом?

Она говорила, как и все стюардессы в те дни, в манере школы Артура Дж. Рэнка [?]: с хорошей дикцией, образцом которой являлась ныне уже покойная актриса Джесси Мэттьюс, кажется, почти исчезнувшей в наши дни, наряду с классами по обучению красноречию и прениями в суде. Мы все согласились, что наслаждаемся полетом.

Я почувствовал, что мужчина передо мной немного занервничал, но остальные пассажиры не заметили ничего необычного, и я вместе с другими кивнул.

— Отлично, превосходно. — Затем последовала зловещая пауза, но улыбка не сходила с её лица. — Хотела бы спросить, кто-то из присутствующих когда-нибудь летал?

По бормотанию в салоне я понял, что примерно половина пассажиров уже имела опыт перелётов.

Слабая, едва различимая тень накрыла её сияющую улыбку.

— Нет-нет, я имею в виду, летал ли кто-то раньше на самолете. Ну? знаете: управлял самолетом, а не летал на нём.

Смысл этого вопроса дошёл не сразу, поэтому она продолжила:

— Я имею в виду, есть ли среди вас… хм… опытный пилот?

Вопрос холодком прошелся по салону и, по зловещему стечению обстоятельств, сопроводился креном на правый борт. Я взглянул на Эдит, находившуюся словно в трансе, на её лбу через пудру проступали маленькие капельки пота. Стало очевидно: что-то пошло не так. Я поднял руку и увидел, как улыбка на лице девушки застыла.

— Прошу прощения, но я квалифицированный пилот.

Она взглянула на меня, храбро пытаясь скрыть беспокойство. Разменяв восьмой десяток, я был ухоженным пожилым джентльменом, как мне кажется, и (хотелось бы верить) сохранил выправку бывшего морского офицера императорского дома Габсбургов, и обходился без трости, даже без очков.

Но всё-таки я думаю, что для беспокойства были другие причины: центрально-европейский акцент, густые белые усы и почти квадратное скуластое лицо. Одна из особенностей английского склада ума, которую я часто замечал, и сейчас не реже, чем в те ранние постимперские дни, это неспособность англичан воспринимать всерьёз представителей других национальностей. Будто англичане являются идеалом человека, до которого другие жители земли в большей или меньшей степени не дотягивают.

В моём случае из-за австро-чешского происхождения я находился в ряду третьеразрядных наций, ниже бельгийцев, но чуть выше португальцев и греков: далёкий, причудливый, странный, возможно, ненадежный, но определенно безобидный; моё место было во вселенной «Руперта из Хенцау» и поздних опереттах Рихарда Таубера, тип с моноклем и глупым акцентом.