Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«Киномеханик», Джо Лансдейл

Иллюстрация к книгеЭдвард Хоппер. Нью-йоркский кинотеатр. 1939

 

Многие думают, что работа у меня легче легкого: включаешь проектор и сиди, плюй в потолок. Мало кто знает, что за проектором надо следить в оба — вовремя менять катушки с пленкой, причем менять так, чтобы фильм шел непрерывно, чтобы все было ровненько и без заминок. Если где накосячишь, лента может порваться и будет шлепать хвостом по линзе или, наоборот, застрянет, и ее прожжет лампой. Зрители тут же начнут возмущаться, что отнюдь не на пользу бизнесу и отнюдь не на пользу тебе, шеф все узнает, можно не сомневаться, в зале стоит такой ор, что его только глухой не услышит.

Со мной подобное случается редко, раза два-три я прошляпил конец части, один раз сжег пленку, но мы ее получили уже испорченную. Ее неправильно упаковали, она перекрутилась в катушке, и я никак не мог этого знать. То была не моя вина. Даже шеф понял.

И все-таки смотреть надо в оба.

Я согласен, работа уж всяко приятнее, чем рыть канавы, а я в свое время их вырыл немало, потому как недоучился в школе. Мне оставалось чуть больше года, но пришлось бросить школу в силу некоторых обстоятельств. У человека, не имеющего аттестата о среднем образовании, не так-то много возможностей в жизни.

Я думал, что обязательно доучусь, что когда-нибудь вернусь в школу, сдам экзамены, получу аттестат, но это «когда-нибудь» так и не наступило. Зато с самого раннего детства я проводил много времени в кинотеатре, в кабине киномеханика, старика Берта, который знал моего отца, хотя это было лишь шапочное знакомство. Берт впускал меня через служебный вход, и я бесплатно смотрел кино из проекционной кабины. Берт — замечательный дядька. Он мне очень помог. Я считаю его своим ангелом-хранителем. Он определил мой путь.

Пока я часами сидел у него в кабине, он объяснял мне, как работает кинопроектор. И когда Берт решил выйти на пенсию, его место досталось мне. Тогда мне было двадцать пять. И с тех пор я работаю киномехаником, уже пять лет.

Что еще хорошо: можно бесплатно смотреть кино, хотя есть фильмы, которые я и вовсе не стал бы смотреть, будь моя воля. Если еще раз увижу «Семь невест для семи братьев», со мной, наверное, случится истерика. Я вообще не люблю музыкальные фильмы.

Даже если не смотришь на экран, ты все равно слышишь реплики персонажей, сеанс за сеансом, и если фильм идет в кинотеатре целую неделю, ты волей-неволей запоминаешь все диалоги и можешь их повторить, словно ходячий проигрыватель. Я пытался вставлять в разговор остроумные фразы о парне из фильмов, подкатывая к девчонкам, но мне это ничуть не помогало.

Я не красавец, но и не урод. Просто не умею общаться с женщинами. И никогда не умел. Мой отец нравился женщинам. Он был высоким и статным, с черными кудрявыми волосами, резкими чертами лица и яркими голубыми глазами. Крепкий и мускулистый от физического труда. Женщины от него млели и сами вешались ему на шею. Как только он получал ту, которую хотел, она ему быстро надоедала, как это произошло и с моей матерью, а он уже был готов к новым подвигам и свершениям. Да, отец умел затащить женщину в койку и вытянуть у нее пару-тройку долларов на свои личные нужды. В нем было все, что так нравилось женщинам. До тех пор, пока он их не бросал.

Он всегда говорил:

— К женщинам нужен подход. Все бабы падки на лесть. Поэтому им надо льстить. Они от этого прямо балдеют. Бери любую, какую захочешь. А потом иди дальше. Впереди еще столько непокоренных вершин.

Такой он был, мой отец.

А Берт говорил по-другому:

— Мужик, который гордится, что может любую уговорить лечь с ним в койку, считает, будто только это и важно. Будто это и есть любовь. Но все должно быть иначе. Мы с Мисси женаты уже полвека, и хотя нам давно неинтересно стаскивать друг с друга исподнее, нам по-прежнему приятно видеть друг друга за завтраком. Это, сынок, дорогого стоит.

Так, если вкратце, Берту виделись отношения с женщиной.

И было еще кое-что. Он всегда говорил:

— Даже не пытайся понять, о чем она думает. Все равно не поймешь. Уж если на то пошло, и она никогда не поймет, о чем думаешь ты. Просто будьте с ней вместе. Ты — для нее, а она — для тебя.

Проблема в том, что рядом со мной никогда не было человека, с кем можно было оставаться вместе. Наверное, это из-за того, что я сильно сутулюсь. Берт всегда говорил:

— Выпрямись, Картрайт. Не сутулься. Ты же не горбун, а ходишь весь скрюченный. Смотри людям в глаза, бога ради.

Даже не знаю, почему так происходит. В смысле, почему я сутулюсь. Может, потому, что я очень высокий — шесть футов шесть дюймов — и тощий, как глист. Я пытаюсь следить за осанкой, но иногда у меня возникает чувство, что мне на плечи давит груз воспоминаний и не дает распрямиться.

На днях мистер Ловенстейн нанял новую капельдинершу. Это, скажу я вам, что-то с чем-то. Он требует, чтобы на работе она носила красное. Всегда только красное. В кинотеатре вообще много красного. Сиденья обтянуты красной тканью. Местами материя залоснилась на спинках, где зрители-мужчины прикасаются к ним набриолиненными затылками. Занавес, закрывающий сцену перед экраном, тоже красный. Я люблю, когда занавес раздвигается и можно запускать проектор. Люблю наблюдать, как два красных полотнища расходятся в стороны, открывая экран. Мне от этого радостно, и я даже немного волнуюсь. Однажды я рассказал об этом Берту, думал, он надо мной посмеется, но он лишь кивнул:

— Мне тоже, сынок.

По субботам, перед утренним сеансом мультфильмов, на сцене выступают клоуны, жонглеры, дрессированные собачки и убогие. Детям вроде бы нравится, они бесятся, и кричат, и швыряют в актеров попкорн и конфеты.

Бывает, дрессированные песики гадят прямо на сцене, или клоун падает с велосипеда, или жонглер не успевает поймать подброшенный мячик, и он бьет его по голове. Детишки в зале хохочут, им смешно. Странно все же устроены люди, если подумать: обычно нас смешит что-то, связанное с чужим унижением, болью или конфузом, вы замечали?

Но эта новая капельдинерша… Ее зовут Салли. По сравнению с ней девушки из кинофильмов кажутся не привлекательнее зачерствевшего бутерброда с сыром и ветчиной. Она настоящая красавица. Младше меня лет на шесть или семь. У нее длинные светлые волосы и лицо гладкое, как у фарфоровой куклы. На работе она ходит в красном — заведение предоставляет ей «форменную» одежду, — а в нерабочее время предпочитает наряды спокойных, неярких цветов. Она переодевается в кинотеатре, тут же и красится. Когда Салли выходит из раздевалки в красном платье и в туфлях на шпильках, она буквально сияет, как нос оленя Рудольфа. Платья ей выдают мистер и миссис Ловенстейн, причем миссис Ловенстейн ушивает их по фигуре, и они сидят как влитые. Не хочу показаться грубым, но если бы Салли была загорелой, то загар прорывался бы сквозь материю, вот как плотно они, эти платья, облегают ее фигуру.

Мистеру Ловенстейну лет шестьдесят пять, не меньше. Однажды мы с ним стояли у буфета, где я взял хот-дог и бутылку воды, чтобы унести к себе в кабину. Я каждый день обедаю и ужинаю хот-догами, потому что они положены мне бесплатно. В тот день, как раз перед первым сеансом в полдень, мы с мистером Ловенстейном стояли у буфета, и тут Салли вышла из раздевалки, из той же самой раздевалки, которой пользуются клоуны, жонглеры и дрессировщики собак. Она вышла в своем облегающем красном платье и туфлях на шпильках. Ее светлые волосы рассыпались по плечам. Она увидела нас и улыбнулась.

У меня подкосились ноги. Когда она прошла в зрительный зал, чтобы приступить к работе, мистер Ловенстейн произнес:

— Думаю, Мод следовало бы немного расставить это платье.

Я ничего не сказал, но подумал: «Надеюсь, она этого не сделает».

 

Каждый день я смотрю из кабины на Салли. Она стоит сбоку от занавеса, под красными лампами. Они неяркие, но света хватает, чтобы зритель, который захочет выйти в туалет или буфет, сумел выбраться из темного зала, не переломав ноги.

Салли провожает зрителей на места, что вообще-то без надобности. Билеты у нас только входные, и каждый садится, куда захочет. Ее зарплата — дополнительные затраты для кинотеатра, но мистер и миссис Ловенстейны считают, что она привлекает мальчишек-подростков. Мне кажется, кое-кто из солидных женатых мужчин тоже не прочь на нее поглазеть. Как я уже говорил, она настоящая красавица. Я смотрю на нее и не могу наглядеться. Просто сижу и смотрю. Раньше, если мне было скучно, я разглядывал юные парочки в задних рядах, как они там целовались и обжимались, хотя мне всегда представлялось, что так неправильно: я не должен за ними подглядывать, а они не должны это делать в общественном месте. Возможно, я просто завидовал.

А теперь я смотрю только на Салли. Из моей кабины отлично просматривается место, где она стоит каждый вечер под красной лампочкой, от света которой ее светлые волосы кажутся чуть красноватыми, а яркое платье — еще ярче. Однажды я так на нее загляделся, что забыл поменять катушку — впервые за долгое время, — и фильм оборвался на середине. Конечно, я быстренько все поправил, но мистер Ловенстейн не мог не услышать возмущенных криков и топота из зала.

Разумеется, он рассердился и устроил мне выговор после сеанса. Я знал, что он полностью прав, и я знал, что его возмущение никак на мне не отразится. Он понимал: от ошибок не застрахован никто. Он видел, что я хорошо выполняю свою работу. Но он был прав: следовало быть внимательнее. И все-таки я не жалел, что засмотрелся на Салли. Оно того стоило.

Буквально на следующий день после того разговора все стало тухло. Миссис Ловенстейн закрыла билетную кассу и уехала домой пораньше. У нее есть своя машина, и ей не надо дожидаться, пока мистер Ловенстейн закончит дела. Мы с ним стояли за стойкой буфета, я пил бесплатный напиток, положенный мне как сотруднику, и тут из раздевалки вышла Салли. Она уже переоделась в свое платье, явно не новое, свободное, в мелкий цветочек. Она увидела нас и улыбнулась. Мне хочется думать, что улыбалась она только мне. Я всегда расправлял плечи, когда Салли смотрела в мою сторону.

А потом в кинотеатре появились два человека — они вошли через стеклянные двери и направились прямо к буфету. Обычно я сам запираю передние двери после вечернего сеанса, сразу, как только уйдут все зрители. Но в тот вечер я завозился с напитками и еще не успел запереть замок.

Когда запираются передние двери, мы с мистером Ловенстейном, а иногда и с Салли, хотя обычно она уходит чуть раньше, выходим на улицу через заднюю дверь, и мистер Ловенстейн ее запирает. Каждый вечер он спрашивает у меня:

— Тебя подвезти?

И я отвечаю:

— Спасибо, не надо. Я лучше пройдусь пешком.

Если Салли выходит с нами, он предлагает подвезти и ее.

Салли тоже предпочитает ходить пешком. Жалко, что нам не по пути. Ей — в одну сторону, мне — в другую.

Так было каждый вечер.

Мне действительно больше нравилось ходить пешком. Однажды мистер Ловенстейн меня подвез, но его машина так провоняла сигарным дымом, что меня чуть не стошнило. Мой отец тоже курил сигары, и пахли они точно так же: дешевый табак, очень крепкий и очень вонючий. Дым намертво въедался в одежду, и избавиться от этого запаха получалось лишь после второй-третьей стирки.

К тому же мне и вправду нравится ходить пешком. Пару раз я шел домой даже в дождь. Мистер Ловенстейн пытался меня отговаривать, но я сказал, что люблю гулять под дождем. Люблю приходить домой мокрым, замерзшим, быстренько раздеваться, долго стоять под горячим душем, потом вытираться насухо и ложиться спать в одних трусах. Такая простая, нехитрая радость, может быть, глупость, но мне это нравилось. Иногда после душа я варил себе какао и пил его, сидя на кровати. Перед тем, как лечь спать.

Но в тот вечер те двое спокойно вошли в кинотеатр, потому что двери были открыты, хотя должны были уже быть заперты. Впрочем, не важно. Эти парни все равно бы вошли, рано или поздно, так или иначе.

Один из них, невысокий крепыш в синем костюме, напоминал кривоногий пожарный гидрант. Поля его черной шляпы были загнуты вверх. Может, на ком-то это смотрится стильно, но на нем выглядело глупо. Думаю, дело не только в дурацкой шляпе. С первого взгляда было понятно, что этот парень не будет ломать себе голову, пытаясь сообразить, как работают электроприборы или, уж если на то пошло, как открываются двери. Второй был повыше, потоньше и более лощеным. В коричневом костюме и коричневой шляпе. Одна штанина заметно топорщилась на лодыжке, словно в ней скрывалась кобура с пистолетом.

Они подошли к нам, улыбаясь, и тот, который повыше, посмотрев на мистера Ловенстейна, сказал:

— Мы работаем на районный Совет по защите бизнеса.

— Что еще за Совет? — нахмурился мистер Ловенстейн.

— Не суть важно, — сказал коротышка в дурацкой шляпе. — Ты пока помолчи и послушай, какие мы предлагаем услуги. Мы обеспечиваем защиту. Всякое может случиться — вдруг сюда кто-то вломится, устроит поджог, или захочет тебя ограбить, или кого-то избить. Мы проследим, чтобы такого не произошло.

— У меня есть страховка, — сообщил мистер Ловенстейн. — Я владею кинотеатром уже много лет и прекрасно справляюсь.

— Нет, — возразил высокий. — Твоя страховка не покроет ущерб, который могут нанести. А наша, она покрывает все. Она гарантирует отсутствие любого ущерба, который точно нанесут, если ее не будет.

Вот тогда-то мы с мистером Ловенстейном все поняли.

Поняли, что это за люди и что им нужно.

— Как это видится нам, — продолжил высокий, — вы не платите взносы. В этом квартале много разных заведений, и все хозяева заплатили нам взносы еще на прошлой неделе. Ты — единственный, кто не платит. Не будешь платить, мы не сумеем обеспечить тебе защиту.

— Давайте я как-нибудь сам о себе позабочусь, — сказал мистер Ловенстейн.

Высокий покачал головой:

— Знаешь, это не лучшая мысль. Всякое может случиться, причем внезапно. Вот было все хорошо, а потом вдруг стало плохо. Такой славный кинотеатр, будет жалко его потерять. Я тебе вот что скажу, мистер Жид: сейчас мы уйдем, но вернемся в следующий вторник. У тебя будет почти неделя, чтобы хорошенько подумать. Но если в следующий вторник мы не получим… ну, скажем, сто долларов… и потом по сто долларов каждую неделю… тогда ты лишишься нашей защиты. А без нее жди беды, точно тебе говорю.

— До скорой встречи, — сказал коротышка. — Начинай копить денежки.

Когда они вошли, Салли застыла. Она слышала весь разговор, стоя в дверях раздевалки, в каких-то десяти шагах от нас. Коротышка задумчиво посмотрел на нее.

— Ты же не хочешь, чтобы у этой малышки помялось платьице, хоть оно старое и застиранное. А сама девочка очень даже. Прямо не девочка, а конфетка.

— Не говори так о ней, — сказал мистер Ловенстейн.

— Я говорю, как хочу, — пожал плечами коротышка.

— Это последнее предупреждение, — бросил высокий. — Никому не нужны неприятности, которых очень легко избежать. Ты нам платишь сто долларов в неделю — и жизнь прекрасна.

— Точно, — подтвердил коротышка. — Прекраснее некуда.

— Сто долларов — это большие деньги, — не отступал мистер Ловенстейн.

— Нет, — сказал коротышка. — Это совсем мало, если учесть, что может случиться с твоим кинотеатром, с тобой, с твоими работниками, с твоей жирной женой, с этой сладкой малышкой, с этим длинным дурнем… Исправлять потом выйдет дороже. И кое-что не исправишь ни за какие деньги.

Они ушли, очень довольные собой. Салли, подойдя к нам, спросила:

— Что это было, мистер Ловенстейн?

— Вымогательство, — ответил он. — Ты не волнуйся, голубушка, они тебе ничего не сделают. И ты не волнуйся, — сказал он, обращаясь ко мне. — Но сегодня я отвезу вас обоих домой.

И он нас отвез. Я не стал возражать. Я сидел на заднем сиденье, за спиной у Салли, и всю дорогу смотрел на нее и вдыхал запах ее волос сквозь тяжелый сигарный дым.

 

В тот вечер в своей маленькой квартирке я долго думал об этих парнях, чем-то напоминавших моего отца. Бахвальство, угрозы, самолюбование. Дрянные люди, которым нравится делать больно другим. Я беспокоился за мистера и миссис Ловенстейн, я беспокоился за Салли, и, врать не буду, я беспокоился за себя.

На следующий день я пришел на работу как ни в чем не бывало, и когда брал в буфете хот-дог — мой бесплатный обед, — ко мне подошла Салли. Она спросила:

— Эти люди, которые приходили вчера, они опасны?

— Не знаю, — сказал я. — Наверное, да.

— Мне нужна эта работа, — вздохнула она. — Я не хочу увольняться, но мне страшно.

— Понимаю, — кивнул я. — Мне тоже нужна работа.

— Ты остаешься?

— Конечно, — сказал я.

— Ты меня защитишь, если что? — спросила она.

С тем же успехом можно было попросить воробья вступить в драку с ястребом, но я кивнул:

— Даже не сомневайся.

Хотя надо было сказать совершенно другое. Надо было сказать, чтобы она сегодня же взяла расчет и начала искать другую работу, ведь все может закончиться очень плохо. Я знаю, как это бывает. Знаю не понаслышке.

Но, если по правде, я был эгоистом. Мне не хотелось, чтобы Салли уволилась. Мне хотелось, чтобы она оставалась рядом. Хотелось видеть ее каждый день, и в то же время я понимал, что вряд ли сумею ее защитить. Одних намерений мало. Берт всегда говорил, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

В тот вечер после работы, когда Салли собралась идти домой, я сказал:

— Давай я тебя провожу.

— Мне в другую сторону, — ответила она.

— Ничего страшного. Я тебя провожу, а потом пойду домой.

— Ладно, — согласилась она.

По дороге Салли спросила:

— Тебе нравится работать киномехаником?

— Да.

— Почему?

— Неплохая зарплата, бесплатные хот-доги.

Она рассмеялась. Я добавил:

— И можно бесплатно смотреть кино. Я люблю кино.

— Я тоже.

— Наверное, это странно, но мне нравится, что я там один, у себя в кабине. Может, мне иногда и бывает одиноко, но не то чтобы совсем. Если мне надоедает смотреть один и тот же фильм или фильм мне не нравится, я все равно не скучаю. Читаю книжки. Хотя читаю я медленно. На одну книжку уходит несколько месяцев.

— Я читаю журналы и книги, — сказала она. — Недавно прочла «Землю»[?].

— Это здорово.

— Ты читал?

— Нет, я сам не читал. Но здорово, что ты прочитала. Я слышал, это хорошая книжка.

— Да, неплохая.

— Наверное, я все-таки предпочитаю кино, — сказал я. — Там больше действия, и история не тянется долго. Час или два, и ты уже знаешь, чем все закончится. Что мне еще нравится в моей работе — я смотрю на экран, на актеров в кино и знаю, что это я включил фильм. Что без меня ничего этого не было бы. Я вроде как бог у себя в кабине, и пока я не включу свой проектор, актеры не появятся на экране. Я как будто даю им приказ начать действие. Вызываю их к жизни. Звучит странно, да?

— Есть немножко, — согласилась она.

— Я вновь и вновь вызываю их к жизни, а на следующей неделе нам привозят новый фильм, и актеры из предыдущего для меня больше не существуют, но теперь у меня есть другие, и я вроде как за них в ответе. Я не управляю ими, они делают только то, что заснято на пленку, но без меня они не сделают вообще ничего. Пока я не включу проектор, кино не начнется. И если я вовремя не поменяю катушки, у них все застопорится.

— Интересная перспектива, — улыбнулась она.

— Перспектива? — переспросил я. — Мне нравится слово. Нравится, как ты говоришь.

Она озадаченно нахмурилась.

— Это обычное слово.

— Да, но ты знаешь слова, которых я не знаю. Или знаю, но не употребляю. Потому что боюсь, что произнесу их неправильно или не к месту и надо мной будут смеяться. Сейчас я боялся сказать «застопорится», поскольку не уверен, где тут правильное ударение, хотя само слово знаю. И то, что оно означает.

— Ничего страшного, — сказала она. — Я тоже не знаю, как произносится слово «поборник». Я его видела только в книжке, но не знаю, как его правильно произносить.

— Я даже не представляю, что оно значит, — заметил я. — И как его употребить в предложении.

— Наверное, я все-таки наберусь смелости и спрошу у кого-то из преподавателей, — сказала она. — По выходным я хожу на вечерние курсы в колледже.

— Ты учишься в колледже?

— А ты сам не думал пойти учиться? В колледже интересно.

— Я верю. Но это стоит денег.

— И дело того стоит. Даже вечерние курсы. Если получу диплом о неполном высшем образовании, то смогу найти работу получше. Я думала, что, может быть, выйду замуж, но потом решила, что я еще молода и надо немного пожить для себя. Надо хоть что-то увидеть в жизни и хоть чему-нибудь научиться прежде, чем посвятить себя детям и дому. К тому же все парни, с которыми я встречалась… вряд ли из них получились бы хорошие мужья.

— Семья не всегда хорошо, — сказал я. — Бывает, лучше вообще без семьи.

— Возможно, мне понравилась бы семейная жизнь. Мне кажется, я буду хорошей женой. Но не сейчас. Сначала надо пожить в свое удовольствие.