Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Карта Талсы», Бенджамин Литал

Часть I

1

Помню, какая жара стояла в тот день, когда я приехал домой. Я прижался лбом к панорамному окну в доме родителей, солнце жгло прямо сквозь стекло. Талса. Я провел в пути несколько дней, на юг по 169-му шоссе, и вернулся сюда, пролетев через Броукен-эрроу по старым дорогам со свежей энергией. Родители встретили меня очень тепло. Но я все же решил пройтись по барам.

Я еще ни разу не делал этого здесь, в городе, где ходил в начальную школу и старую добрую церковь с синим ковром. Но я хотя бы знал, где их искать: в районе со складами, через дорогу от мексиканского ресторана, в котором теперь после церкви обедают родители, тянется целый ряд баров. Документов там не спрашивают. Когда я припарковался, стало так тихо, что слышно было тиканье часов на приборной панели. Пока я сидел и наблюдал, из «Блюмонта» вышли три девчонки-подростка в деревенских платьях и закурили сигареты. Солнце садилось, кирпичная стена словно горела огнем. Девчонки по какой-то причине остались стоять там, щурясь от солнца и как будто ожидая расстрела.

В колледже я, может, и кичился тем, что вырос в Талсе, хвастаясь, в зависимости от контекста, тем, что воспитан в Южной баптистской конвенции, что палил из дробовика ради развлечения, что был ярым бойскаутом, может, и поддакивал, когда кто-то с улыбкой говорил, будто Талса — это такая классическая кантри-провинция из вестернов, бастион республиканской бредятины, и что народ тут простой и добродушный. Так вот, лично я никакого добродушия в Талсе не замечал: тишина пригородных двориков тут перетекает и в район небоскребов. Я, на самом-то деле, еще ни разу в своем родном городе не видел, чтобы столько людей сразу разговаривали друг с другом и визжали, как в этом баре.

Я был человеком непосвященным, все мои предыдущие эксперименты с алкоголем ограничивались фуршетами в старших классах, а заказывать мне ни разу ничего не доводилось.

— Водку, — просто сказал я.

— И?

— И все.

Ставя передо мной стопку, бармен старался на меня не смотреть.

Я расположился за небольшим столиком, небрежно открыл блокнот и принялся выводить карандашом причудливые узоры. Позади меня на стуле возле бара сидел мужчина постарше, я представил, что в кармане у него лежит расческа и что он заигрывает с парочкой женщин (теми, что визжат). В другом конце зала, за бильярдным столом, какой-то парень с голосом, как у ящера, пытался вести разговор с барменом.

— Мне нужен миллион долларов, — говорил мужчина постарше. — И больше ничего.

Женщины завизжали.

Я старался не поднимать голову. А бар все наполнялся. Прикрыв блокнот салфеткой, я встал, чтобы сходить к стойке и заказать еще. Но медленно сел обратно. Потому что увидел знакомую. Она сидела сгорбившись и, на зависть мне, казалась регулярной посетительницей заведения. Мы с ней одновременно учились в старших классах. А теперь она сидела и слушала другую девушку, поменьше. Лицо у нее при этом было спокойным и ничего не выражало, губы ничего не выражали, глаза — тоже ничего, разве что некий скептицизм. Я знал, что сейчас ее имя всплывет в памяти, но старался не дать этому случиться. Я в тот день не был готов к дружескому общению. Тем не менее я все вспомнил: всю ее компанию, на каком лестничном пролете они обедали…

Эдит Альтман. Вспомнив имя, я автоматически встал.

— Эдит Альтман, это ты?

Это была она.

— Я всегда дружил с Томом Прайсом, — я принялся ей подсказывать, — Джейсоном Брюстером и Ронни Тисдейлом. — Следуя какой-то извращенной логике, я назвал самых непопулярных ребят из тех, с кем общался. — И Робом Поумроем.

— Роб Поумрой, унабомбер?

Я улыбнулся, хотя меня это несколько уязвило.

— Ага, — ответил я, — точно. Хотя, насколько я помню, это Роб всегда прикалывался над тем, как я одевался.

Она как будто бы засмеялась. Ее подружка пялилась на меня.

На тот момент, когда я заходил в «Блюмонт», число местных знакомых, с которыми я мечтал бы пообщаться, равнялось нулю. Для меня вся Талса — это горстка сверстников, с которыми я познакомился в церкви; пацаны из отряда бойскаутов; ну и, конечно, четыре сотни учеников школы Франклина. «Круг» моих друзей из старших классов не стоил ни цента: кучка отбросов, социальных калек — мы держались друг друга, только чтобы выжить, но никакого удовольствия от общения не получали.

Эдит подалась назад, как будто вспомнила что-то.

— Ты встречался с Эммой.

Эмма была отличницей и произносила прощальную речь, когда мы заканчивали школу.

Кажется, некоторые запомнили меня только потому, что я бегал за Эммой всю весну перед выпускным, как щенок. Так что я с огромной радостью сообщил Эдит, что понятия не имею, где Эмма проводит это лето — может, у нее практика какая-нибудь.

Сейчас мне удалось напустить на себя скучающий вид, я отставил одну ногу назад и балансировал перед Эдит с ее подругой, словно балерина.

— Ой, извини, это моя подруга Кэм. — Эдит стала рассказывать ей, кто я такой. — Джим был загадкой наших старших классов. Эмма начала с ним встречаться, и после этого мы ее не видели. А мы вообще не знали, что он за человек. С остальными он общаться отказывался.

Я собирался развернуться и уйти — не люблю, когда обо мне так свысока. Эдит все рассказывала, а эта Кэм лишь хлопала ресницами. Я хотел их оставить. Поздоровался, и достаточно.

Но Эдит попросила показать ей блокнот.

— И принеси нам пару шотов, — подсказала она.

— Читай стихи, — крикнул я, когда подошел к стойке. — Рисунки — это так, ну, реализм! Мне бы поучиться.

Когда я заказал не просто водку, а три «шота», бармен улыбнулся. Он же видел, как я пытался завести с ними дружбу.

Вернувшись за столик, я понял, что Эдит отнеслась к моим стихам со вниманием.

— Вообще-то они хороши, — сказала она.

Как ни нелепо, мы не выпили сразу. А стали вместо этого обсуждать разных поэтов — пока я, похоже, не слишком разошелся на тему, кто мне нравится, а кто нет, после чего поступило предложение прогуляться.

— Башня «Би-Оу-Кей» такая красивая, — сказал я, как только мы вышли. Стемнело, и небоскребы по ту сторону железной дороги выглядели как величественные голограммы.

Кэм, как я к тому времени выяснил, была не из Талсы. Она училась с Эдит в колледже и приехала с ней сюда.

— Разве не безумный город? — спросил у нее я. — По ту сторону дороги мы настроили небоскребов, а с этой только склады, и ничего более.

— Кэм из Хартфорда.

— Наверняка крутой город, — ответил я.

Кэм показала на ту сторону.

— Это там тусуются подростки?

В тени между небоскребами лежала полутемная площадь, над которой возвышался лязгающий флагшток. В свете охранных прожекторов мелькала мошкара, а в темноте, судя по звукам, гоняли скейтбордисты. По-моему, эта площадь называлась «Центром вселенной». За мощное эхо, достойное занесения в Книгу рекордов Гиннесса. Но раньше мне все казалось, что у меня нет права туда соваться.

— Хотите, пойдем туда? — спросил я.

— Мы вообще-то думали сходить потанцевать.

Значит, для «Центра вселенной» мы слишком стары, — осознав это, я не особо расстроился.

Эдит — которая старалась соблазнить как меня, так и Кэм, — объяснила, что в заведении «Бальный зал Каина» сегодня «ночь ретро».

— Это самый старый клуб Талсы, — сообщила она подруге. — Работает со времен сухого закона.

Я поднял палец.

— А можно сначала дозаправиться в «Блюмонте»?

— Ну, выпить можно и у Каина, — ответила Эдит. Я заметил, как она улыбнулась про себя.

 

Танцевать я научился в дискуссионном лагере, когда всепроникающая атмосфера умничанья надрывалась в маниакальном порыве и парни начинали танцевать друг с другом, выкрикивая партнеру в лицо слова песен. Но мы тогда совсем не бухали. Еще я недолго ходил на уроки танцев в колледже. И все. А у Каина я выдал какую-то совершенно безумную чечетку, чем, кажется, немало удивил своих новых подруг.

Эдит вскинула брови. Пол там был деревянный, доски лежали на старых стальных пружинах — реклама гласила: «самый большой напружиненный танцпол к западу от Миссисипи». Идя в туалет, я прямо чувствовал, как он вибрирует под ногами, подобно великанскому матрасу.

«Бальный зал Каина» был невысоким и квадратным. Его яркая вывеска испокон веков торчала рядом с виадуком, но я ни разу туда не заходил. На стене красовался портрет Боба Уиллса и всех его техасских плейбоев[?]. Тем не менее в этом кабаке игралось то, что в конце девяностых называли «ретро» — то есть музыка восьмидесятых. Вокалисты-мужчины изображали умирающих злодеев и ходили по сцене на заплетающихся ногах. Они стонали. Женщины, в свою очередь, пели пронзительно. Попсово. В последних классах школы я наслаждался этой музыкой в уединении. В наушниках. Я считал ее своей старшей сестрой — на самом деле я был единственным ребенком у родителей.

Пока мы шли туда, Эдит продолжала хвалить мои стихи. Она, наверное, решила, что мне надо внушать уверенность в себе. Я не совсем понимал, как это воспринимать. В колледже мы друг друга только критиковали. Но Эдит меня сильно опережала — по жизни. Во время танца она вдруг остановилась, схватила за шлевку высокого симпатичного мужчину в спецовке.

— Терри в тюрьме работает, — сообщила она, представляя нас друг другу.

— Мне так хорошо, — сказал Терри, он все держал руку на груди, растопырив пальцы, и улыбался, словно не мог отдышаться. — Отличный вечер. Я перестал обо всем этом думать.

Эдит шепнула ему что-то на ухо и бросила взгляд на меня.

Сама она танцевала чисто формально. Голова опущена, шишечка на позвоночнике ходила вверх-вниз, как верблюжий горб. Хлопала она тоже очень вяло, равнодушно. Кэм подпрыгнула, схватила Эдит за руки, поцеловала ее. Выглядела Эдит глупо: Кэм Талса уже наскучила, а она пыталась ее как-то развлекать.

Клуб наполнялся. Прямо посреди песен меня знакомили с какими-то людьми из Дженкса, Юньена, Броукен-эрроу[?]. А во «Франклине» никто из них не учился. Это меня радовало. Мне нравилось, что меня никто не знает. Во время танцев я держался поближе к Кэм — надеясь донести до нее, что и я тут чувствую себя чужаком. Время от времени я удалялся к бару, а наш круг все расширялся.

Я глотал выпивку, а потом поспешно возвращался и танцевал со все большей экспрессией. Меня охватил испуг, когда наш круг решил сделать передышку и все толпой протиснулись через боковую дверь на принадлежавшую клубу треугольную площадку, над которой проходило шоссе. Над головой урчали машины и рассекали воздух, словно ударами хвостов, но нам было все равно, потому что в ушах и без того звенело. Чтобы поговорить, приходилось кричать, хотя лично я молчал: у Эдит было очень много знакомых, многие из них видели Кэм впервые — так что нужно было ее всем представлять. Я в одиночку прокрался в шумный и пропахший потом клуб и начал двигаться, особо не задумываясь. Наверное, я выглядел как спортсмен, у которого закончилась официальная тренировка, но осталось время на свободный полет: с одной стороны, сил уже не осталось, а с другой — сходить с беговой дорожки тоже еще не хочется. Мне нравилось, что вокруг полно народу, а для меня это большой подарок. Взгляд, отскакивая, метался между интересными мне объектами, которые удавалось заметить в этой суматохе, — девушки, их волосы, их туфли. Рядом отплясывал и короткостриженый пацан в толстой кожаной юбке. Из Катузы, наверное, или еще откуда. Ножки у него были тоненькие. Он, наверное, краситься начал уже в шесть и прибежал сюда пораньше, и, полагаю, больше из его школы на «ночь ретро» никто не ходит.

Изначально я этим летом планировал остаться в колледже. Я попытался устроиться в нашу газету на каникулы. Но меня не взяли. А идей, где можно поработать еще, у меня не возникло. В любом случае, как я детально объяснил родителям, а они у меня оба преподают в государственной школе, я собирался львиную долю времени посвятить чтению, так что все равно. Я хотел изложить им это все, донести, что вообще-то я планировал летом работать, но в этом году мне лучше заняться самостоятельным обучением, без стороннего контроля, подготовиться ко второму курсу и выбрать специализацию. Я не обрадовался тому, что в газету меня не взяли, но сказал сам себе, что, может, оно и к лучшему. Что это все не просто так — по мере того как второй семестр приближался к концу, я все больше отдавался потоку, с каждым днем мне все меньше и меньше хотелось придумывать какую-то еще работу, и тут на поверхность всплыло мое тайное желание, возвращение домой, планировавшееся на крайний случай, и оно воплотилось в реальности — но я не признавал, что хотел именно этого, наверное, до того момента, как оказался у Каина. Когда Эдит с тусовкой вернулись на танцпол, мне пришлось стараться не обращать на них внимания, чтобы не потерять мысль. Но чем больше я зацикливался на себе, рассчитывая свои полуобороты так, чтобы заглянуть в глаза разве что кое-кому из девчонок, хотя в целом я просто колбасился сам по себе, — тем больше мне хотелось выйти на улицу и снова взглянуть на Талсу.

Ко мне подошла Эдит.

— Слушай, мы, наверное, скоро пойдем.

К машинам мы возвращались в приятной тишине и усталости. Кэм что-то тихонько напевала. Я надеялся, что ей понравилось. Мы шли не спеша. В свете старых фонарей тротуар, усыпанный битым стеклом и пожухшей травой, казался оранжевым.

Молчание нарушил я.

— Мне понравилось.

— Судя по твоему виду, ты хорошо оторвался, — сказала Эдит.

Я не ответил.

Эдит продолжила:

— Эдриен Букер в эти выходные празднует день рождения. Хочешь пойти?

Я вспомнил какую-то Эдриен, бледную напряженную девушку со сломанным носом — она всегда обедала за столиком для пикника возле сборных домов. Обычно одна. Эта девушка казалась бедной, но вместе с тем сидела всегда с прямой спиной, с царственной осанкой. С ней, наверное, что-то случилось, подумал я. Я не помню ее на выпускном.

— Она во «Франклине» училась?

— Да. Придут ребята, которых ты знаешь. Вообще-то вечеринка будет дома у Чейза Фитцпатрика.

Это мне не понравилось. Я не хотел видеть людей, которых «знаю». Чейз Фитцпатрик был крутым преппи, в том смысле, какой лично я вкладывал в это слово. Интересно, с чего Эдит тусоваться с ним. Или с этой Эдриен.

— Она разве не одна все время держалась?

— Знаешь нефтяную компанию «Букер петролеум»? — спросила Эдит.

— Ну?

— Эдриен Букер. Она живет прямо на вершине «Букера».

— Это небоскреба?

— Она остается без наследства, но все равно…

Я посмотрел на идущую впереди Кэм. Она казалась такой миниатюрной и шла по тротуару зигзагом — ей снова стало скучно. Ей, наверное, Талса казалась западней — все наши разговоры ее не интересовали.

— Думаю, ты Эдриен даже немного понравишься, — сообщила Эдит.

 

Тем летом я вернулся в Талсу по разным причинам. Доказать, что это город-пустышка. Но с надеждой, что это не так. Я попрощался с Эдит и пошел через пути. Всю последнюю неделю я раздраженно колесил по городу. Но теперь у меня появились основания полагать, что я двигаюсь куда надо. Устало плетясь по обрубочной улице, которая вела к «Центру вселенной», я услышал чей-то разговор. Но оказалось, что это всего лишь пара мальчишек, и они меня гнать не стали. Ребята сидели у стены, в капюшонах, словно какие-то старомодные бродяги, их лица освещались огоньком трубок. А я сел на ветру. У меня не было ни доски, ни бутылки, которые объяснили бы мое тут присутствие, но меня это все равно не смущало.

Звук чиркающей зажигалки мальчишек обжигал стены. Мне они жутко нравились — эти небоскребы. Я бывал в больших городах, где горизонт еще больше изрезан высотками — в городах, похожих на линкоры, темных и ощетинившихся. Но именно простота линии горизонта в Талсе всегда ставила меня в тупик.

Я вспомнил, что даже в раннем детстве, когда мы ехали обратно в город, я всегда знал, когда увижу ее, и натягивал ремень безопасности, чтобы не пропустить момент, когда за окном появится эта картина. И именно тогда я чувствовал, что мы уже дома: эти башни как будто трубили в фанфары на въезде в центр. Считалось, что это наш замок.

Да, мы ездили в центр Талсы в церковь или, например, на что-нибудь вроде «Ледового шоу Диснея», но улицы были бледными, тротуары — безупречно чистыми; и я тщетно выглядывал из окна машины, высматривая в безликих стенах на уровне человеческого взгляда хоть какое-нибудь свидетельство тому, что тут, в центре нашего города, есть жизнь. Но Талса была мертва. И лишь далеко отсюда, на больших экранах в раскидистых одноэтажных мультиплексах, существовал образ моего идеального города: какой-нибудь Чикаго или Бостон, с переплетающимися дорогами и бесшумными вращающимися дверями, с толпами пешеходов в центре города, пробками, недовольными сигналами водителей — звуки приглушаются, когда актриса, живущая на высоком этаже элегантного пентхауса со стеклянными стенами, закрывает окно, и тут начинает разворачиваться сюжет.

Вот так я выносил идею, что подобная жизнь (жизнь большого города) — это утерянное искусство. Если она и есть в Талсе, то лишь на самых высоких этажах. Иногда я замечал ее следы то тут, то там — например, в центре, в барах на Черри-стрит, мимо которых мы проходили, когда я встречал маму после работы в вечерней школе — люди возле этих баров смеялись, женщины в колье хохотали.

В последних классах школы, когда мы ужинали всей семьей, я обычно вставал из-за стола, брал в качестве реквизита отцовский фотоаппарат и отправлялся в центр, ехал по шоссе до внутренней кольцевой развязки. И ты выезжаешь на четырехполосный бульвар, замедляясь до сорока километров в час; останавливаешься на никому не нужном светофоре, мотор рычит, оставшись без дела, словно какое-то чудовище, пожравшее всех людей, которым не посчастливилось оказаться поблизости — на улице совершенно никого нет. Может, выйдешь и сфотографируешь какое-нибудь граффити или разбитое окно, но, как правило, в этом городе даже следов хулиганства не видно, он просто мертв. Хотя я однажды наткнулся на еще одного фотографа, женщину в пухлой жилетке. Я спустился на засыпанный гравием берег водохранилища, что к северу от Хаскела, и вдруг услышал, как метрах в десяти от меня с наветренной стороны щелкает затвор. Она сразу же отвернулась, я еще какое-то время шел за ней на некотором расстоянии, пока она не села в машину и не уехала. Потом я улетел в колледж. А теперь я снова здесь.

2

По моим ощущениям, на вечеринку к Чейзу я приехал поздновато. Машины уже стояли рядами по обе стороны улицы, так что мне удалось найти местечко только через два перекрестка, а потом пришлось переться всю дорогу назад мимо чьих-то дворов. Я не спешил, разглядывал веранды домов, что побольше, и воображал, каково это — жить в таком.

Надо было бы договориться с Эдит и прийти вместе, но мне не захотелось брать на себя эту обязанность. Я ужасно боялся предстоящего. Я-то думал, что такие имена, как Чейз Фитцпатрик, навсегда выветрились из моей головы. Он был всеобщий любимец, блондин, актер и принц. Шальной сынок богатых родителей. Кто-то где-то слышал, что Чейз снимает порнографию, у меня в голове такое просто не умещалось. Но он действительно делал какие-то фильмы, однажды даже добился разрешения снимать все выходные пустой главный коридор школы — по всеобщему признанию это было просто непостижимо и очень круто. Но для меня все равно Чейз всегда будет лишь парнем, который ездил на новом джипе и тусовался только с ребятами из семей того же уровня достатка, плевался на школьной стоянке и изящно загибал козырек бейсболки. Я думал, что иду на встречу с подобными людьми.

Но когда до цели оставалось два дома, мне стало казаться, что стиль у вечеринки будет совершенно иной. Ребята, собравшиеся на веранде, только в свете фонарей выглядели щеголевато; гости вовсе не походили на напыщенных и лощеных друзей Чейза; они были тощие и неряшливые, я уловил запах лака для волос и гвоздики. Наверняка меня никто не знает. В темноте послышался девичий смех — фальшивый, кудахтающий и вычурный. Но мне было все равно. Мой пиджак неким абсурдным образом делал из меня человека, способного простить подросткам их розовые волосы и собачьи ошейники, я был словно полицейский, у которого у самого такая дочка. Он просто спокойно пробирается сквозь толпу.