Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Приключения: прочее
Показать все книги автора:
 

«Коралловые чётки», Антуан Вильм

Введение

Считаю необходимым предпослать этой книге несколько пояснительных слов. Цель ее: выяснить, насколько это возможно в произведении вымышленном, драматическую сторону некоторых явлений, изучение которых теперь служит предметом страстных исследований. Чисто научное произведение не может дать точного описания чувств, вызываемых игрой физических сил. Роман есть наиболее пригодный для этого род сочинений; он дает возможность полнее описать факты, которые показались бы невероятными, если откинуть сопровождавшие их эмоции. События, которые составляют канву этой истории, не вполне вымышленные и, может быть, герои моей книги узнают себя, несмотря на все мои старания преувеличить их приключения. Приключения эти вряд ли могут быть названы единственными в своем роде, и другие наблюдатели, без сомнения, констатировали то же, что и я. В числе моих действующих лиц есть мистики. Изучение влияния мистицизма показалось мне уместным в таком произведении, где зависящие от него явления составляют фон рассказа.

Часть первая

I

Я мечтал у камина, в моем рабочем кабинете, следя глазами за голубым дымом папиросы, когда мне подали карточку Леира. Я знал его по имени: это был один из наиболее выдающихся учеников моего старого друга, профессора Дюрье, химика, достигшего славы благодаря своим замечательным работам о брожении вин. Леир защищал обратившую на себя внимание диссертацию о роли серной кислоты в виноделии, и Дюрье считал его за ученика, призванного стать его продолжателем. Несмотря на беспорядок моего костюма, — не было еще восьми часов утра, — я велел ввести посетителя. Я предчувствовал, что мне предстоит изучить один из тех необыкновенных случаев, в которых мой любопытный ум находит столько интересного, и события не замедлили оправдать мое предчувствие, Леир доставил мне материал для наиболее невероятных наблюдений за всю мою медицинскую практику. Однако, ничто в его наружности не давало возможности предвидеть странность тех нервных явлений, но поводу которых он пришел со мной посоветоваться. Я рассматривал его искоса, пока читал рекомендательное письмо, которое он принес мне от профессора Дюрье, и видел только молодого человека высокого роста, сильного сложения, с правильными чертами лица, густыми волосами и длинной темной бородой. Взгляд его черных глаз смело встречался с моим взглядом, и я читал в нем откровенность и прямодушие. Решительно, клиент мой производил хорошее впечатление. Дюрье в теплых выражениях рекомендовал мне его: «Посылаю Вам, — писал он, — моего лаборанта, г-на Леира, который видит причину своих страданий в расстройстве нервов. Может быть, он чрезмерно занят своей болезнью, так как я не замечаю в нем ничего, могущего вызвать тревогу. Мне он кажется таким же, каким я знал его всегда. Во всяком случае, лечите его, как Вы стали бы лечить преданного Вам Дюрье».

— Ну, молодой человек, — сказал я моему посетителю, прочтя принесенное им письмо, — что вам угодно?

— Я хотел бы знать ваше мнение о некоторых нервных явлениях, которые вызывают во мне беспокойство за будущее. Я говорю о постоянных, всегда одних и тех же видениях, от которых я не могу избавиться.

— Пожалуйста, расскажите мне о них с точностью, — ответил я, — и не пропуская ни малейшей подробности. Скажите мне, как начались эти видения, когда именно они возникли и опишите все обстоятельства, их характеризующие.

— Мой рассказ может выйти длинным, если вы хотите, чтобы я изложил мельчайшие подробности моих видений. Я боюсь надоесть вам.

— Не бойтесь этого. Ваши видения должны быть особого рода, чтобы заботить вас до такой степени: я могу верно определить их значение, только разобрав их подробнейшим образом.

— Позвольте прежде всего сказать вам, доктор, что я обращаюсь к вам не только как к врачу. Эти видения превращают мой сон в жизнь более беспокойную и утомительную, чем бодрственное состояние. Я сообщил о моих опасениях моему учителю, профессору Дюрье, и мой добрейший патрон посоветовал мне отнестись к вам. «Доктор Эрто, — сказал он мне, — избрал своей специальностью изучение наиболее редких явлений психической жизни, и я не знаю, кто, кроме него, мог бы выяснить, в чем у вас дело». Итак, я пришел к вам вследствие дружеских настояний моего патрона. Будьте уверены, что по собственной инициативе я не стал бы делать признаний, которые могут внушить сомнение в нормальности моего рассудка.

— Вернемся к делу, господин Леир. Не бойтесь рассказать мне всю вашу историю, так как, вероятно, не без причины Дюрье прислал вас ко мне. Возьмите папиросу и начинайте.

— Благодарю вас, я не курю. Вот факты. Я защитил диссертацию на доктора химии в ноябре месяце прошлого года, следовательно, уже два месяца назад. Эта диссертация стоила мне большого труда: пришлось делать справки в многочисленных документах и производить трудные, тонкие и продолжительные опыты. Последние я делал не только в лаборатории, а также в погребах и винных складах. В продолжение трех лет мне пришлось проводить целые часы в помещениях, где воздух насыщен парами алкоголя и эфира вследствие брожения вина. Я всегда пользовался прекрасным здоровьем и не помню, чтобы особенно много видел снов. Склонность к видениям обнаружилась только после моего докторского экзамена. Прошло несколько дней после защиты диссертации; я был в Аркашоне, куда уехал отдыхать, делал моцион, ел с аппетитом и чувствовал себя превосходно. 28 ноября я совершил утомительную прогулку на мыс Ферре, очень устал и лег тотчас после обеда. Ночью я видел следующий сон…

Тут Леир вынул из кармана записную книжку и справлялся с нею, продолжая рассказ…

— Я увидел себя в большом лесу, гуляющим по просеке. Была ночь, но при холодной погоде небо было ясно, и я ориентировался без большого труда. После довольно долгой ходьбы я подошел к фасаду большого дома, построенного во вкусе 1840 года; парк, посреди которого находился дом, был окружен решеткой. Я облокотился на эту решетку и машинально поднял глаза на одно определенное окно, находившееся в первом этаже, на правом углу обращенной ко мне стороны дома. Я пристально смотрел, во сне, не менее часа на это окно, не будучи в состоянии отвести от него глаз. Я чувствовал себя как бы очарованным и, несмотря на величайшие усилия, не мог изменить направления взгляда. Кошмар такого рода чрезвычайно мучителен; он прекратился при моем пробуждении. Я посмотрел, который час на моих часах: было 3 часа утра. Я не мог больше заснуть, так был взволнован чувством парализованности, которое испытал. Голова у меня была тяжелая, а в затылке ощущалась довольно сильная боль. Нездоровье продолжалось до утреннего завтрака, затем оно миновало. Я не думал больше о моем сне, днем съездил в Казо, где осмотрел пруд, опять немного устал и лег, как накануне, почти тотчас после еды. Мне опять приснился сон предшествующей ночи: я прошел по тому же лесу, видел тот же дом, опирался на ту же решетку, и непреодолимая сила устремляла мой взгляд на то же самое окно. Я попробовал бороться с этой силой, которая делала неподвижным не только мой взгляд, но и все члены и противилась всякому движению, которое могло бы изменить положение моих глаз. Я делал невероятные усилия, чтобы повернуть голову, чтобы вырваться из-под этого очарования: все было бесполезно; кошмар продолжался, я думаю, более часа и прекратился только с пробуждением. Усталость моя была очень велика; я чувствовал головную боль, а также боли в затылке и шее. Я встал только в полдень; после полудня немного погулял, пообедал легкими кушаньями, поздно лег спать. Мне думалось, что кошмары двадцать восьмого и двадцать девятого ноября были следствием плохого пищеварения; но 30-го ноября мое сновидение повторилось; оно было тождественно с предыдущими. Наученный опытом, я не пытался больше отвести взгляд от окна, на которое глаза мои были устремлены. По прошествии довольно долгого времени, может быть, часа, я заметил во сне, что вновь получил свободу движений. В первый раз я мог идти. Я вернулся назад и проснулся в тот момент, когда находился в лесу, около большого дуба, у которого стоял шалаш. Я уже заметил его прежде, так как мое сновидение начинается как раз с этого места: я вижу себя всегда около этого шалаша, когда замечаю, что нахожусь в лесу. Словом, доктор, с 28-го прошлого ноября я вижу одно и то же: каждую ночь провожу час, опираясь на решетку, чувствую невозможность изменить направление моего взгляда. Я не пробую больше бороться с этой невозможностью: опыт научил меня, что такое сопротивление всегда ведет за собой мигрень на другой день, тогда как я не испытываю ни малейшего нездоровья, если покоряюсь. Я боюсь, однако, как бы это ощущение паралича во сне не предвещало какого-либо повреждения зрения. В самом деле, я читал, что некоторые болезни иногда дают о себе знать во сне, прежде чем разразиться в действительной жизни. Я хотел бы, чтобы вы внимательно осмотрели меня, доктор, и не скрыли ничего из ваших умозаключений.

Я тотчас приступил к подробному осмотру Леира. Я не мог констатировать никакой неправильности в его кровообращении, дыхании, функциях пищеварения, выделения, движения и чувствительности. Его мускулы, исследованные при помощи электрического тока, не дали никаких дегенеративных реакций; передача по нервам происходила, как должно; рефлексы были нормальны; внимательно рассмотренные глаза не обнаружили никаких патологических симптомов. С физической точки зрения Леир был совершенно здоров.

Тогда я приступил к исследованию его психических функций. Исследование это было продолжительно и тщательно; опять я не констатировал никакой ненормальности ни в его внимании, ни в памяти, ни в воле, ни в письменной или устной речи.

— Вы мне кажетесь совершенно здоровым, — сказал я ему после осмотра, — и ваши переживания я не могу отнести к патологии. Рассмотрим их с более специальной точки зрения. Я подозреваю, что Дюрье уже думал об этом, так как он знаком с моими работами и знает, что меня интересует. Как и он, я думаю, что вы можете дать повод к важным наблюдениям. Вернемся к вашему рассказу. Первое ваше видение было двадцать восьмого ноября. Не помните ли, не имели ли вы в этот день какого-нибудь особенного ощущения?

— Нет.

— Не было ли с вами какого-либо приключения?

— Никакого.

— Не было ли чего-нибудь необыкновенного? Постарайтесь припомнить.

— Нет, я не помню никакого особенного события.

— В таком случае, я думаю, что вы не должны беспокоиться по поводу настойчивых видений, посещающих вас по ночам. Ограничьтесь только точной записью всего, что произойдет; не пренебрегайте никакими подробностями; никогда нельзя предвидеть значения, которое может получить впоследствии подробность, по виду незначительная. Будьте добры сообщать мне обо всем, что с вами произойдет. В заключение, даю вам совет: не противьтесь силе, которая, очевидно, если не руководит вами, то, по крайней мере, делает неподвижным в некоторых положениях. Вы уже заметили, что это сопротивление бесполезно и вредно. Я вам советую совершенно от него отказаться. Я говорю вам это только в предположении, что вы сохраняете в вашем сновидении достаточно власти над собой, чтобы поступать сознательно и самопроизвольно; но я в этом не уверен.

Затем Леир от меня ушел, и я принялся за работу. Я не заметил еще в его рассказе ни одного из тех таинственных элементов, которые разжигают во мне до страсти мой интерес к трудностям, встречаемым в моей профессии. На другой день, я получил от моего нового пациента письмо; оно заключало в себе как раз тот элемент таинственности, о котором я упомянул. Написано было вот что: «Милостивый государь, Вы у меня спрашивали вчера, не было ли со мной чего-либо необыкновенного двадцать восьмого ноября, т. е. в тот день, когда мое видение посетило меня впервые. Я ответил вам отрицательно, но сделал ошибку, которую сон нынешней ночи взял на себя исправить. Как обыкновенно, я очутился в лесу, о котором вам говорил, около шалаша из ветвей, рядом с большим дубом. Я быстро шел по аллее, когда заметил под ногами четки из красного коралла. Я их поднял и продолжал свою прогулку. Отстояв свое обычное дежурство у решетки, я проснулся без приключений. Между тем, именно двадцать восьмого ноября я, в самом деле, нашел около мыса Ферре, на песчаном взморье, четки из красного коралла». Письмо это возбудило мое любопытство. Была ли связь между необъяснимым сном и коралловыми четками? Как медик, я не находил никакой связи; как метапсихолог, я оставался в сомнении. Возобновилось привычное колебание в моих собственных мыслях, и я испытал некоторое раздвоение моей собственной личности. Одно из моих «я» пожимало плечами и насмехалось над легковерием другого «я». — Вот до чего ты дошел, — казалось, говорило оно; теперь ты веришь, будто молодому химику достаточно найти коралловые четки, чтобы начать грезить, точно истеричка. Какое отношение можешь ты найти между этими двумя фактами? Известно ли тебе что-либо подобное в науке? Не правда ли, нет? Можешь ли ты в шариках четок найти причину, возбуждающую сновидения? Или она — в металле, который соединяет бусы? Или в медали, или в кресте, которые их украшают? Тоже нет. Перед тобой два одновременных факта, которые не имеют между собой никакой связи; в их последовательности есть только простое совпадение. — Но второе «я» защищалось от этих нападок: «Я, — отвечало оно, — не имею той же уверенности, что и ты. Я не говорю, что коралловые четки возбуждают сновидения; я ограничиваюсь сознанием, что ничего не знаю, но не утверждаю, что нет никакого соотношения между сделанной находкой и последующими сновидениями. Я не особенно доверяю своим знаниям: человеческая наука не кажется мне законченным зданием; это — еще строящийся дом; я считаю, что она мало подвинулась вперед. Ничего не могу отрицать и не признаю возможным. Ты не удивишься, услышав, что эти четки могут служить проводником туберкулеза, если на них осталась мокрота больного. Глазами, однако, ты не видишь действия, которое вызывает заразу; твое обоняние, твой вкус, твое осязание также не обнаруживают его. Тебе понадобились современный микроскоп и чувствительные лабораторные реакции, чтобы увидать бесконечно малое существо, которое есть причина болезни. Уничтожь микроскоп, и бацилла Коха станет существом, для тебя недоступным: она живет в мире, в который ты не можешь проникнуть; этот мир бесконечно малых — для нас воистину иной мир, и мы можем узнать его только искусственным образом. Я спрашиваю себя, нет ли еще миров, которые закрыты для нас; еще существ, влияния которых мы не понимаем, несмотря на его реальность; еще сил, действие которых мы чувствуем только по их проявлениям. Я не посмею утверждать, что подобных миров, подобных существ, подобных сил не существует, не может существовать. Я ничего об этом не знаю. Может быть, в коралловых четках заключается некоторое влияние, может быть — никакого. Об этом я также ничего не знаю. Я не легковерен: я только несведущ и признаюсь в этом. Может быть, когда-нибудь изобретут инструмент, который обнаружит присутствие этих неведомых существ и действие неведомых сил; тогда нам откроется возможность проникнуть в эти миры, недоступные нашим изысканиям, как мир бесконечно малых был недоступен Аристотелю и Гиппократу». Долго длился бы этот спор между моими «я», если бы я не овладел собой и не положил конец своей задумчивости. Я быстро взял стилограф и написал несколько слов Леиру, прося его прийти ко мне и принести коралловые четки. На другой день молодой ученый явился ко мне. Я тотчас же попросил его рассказать мне подробно о последнем сне и о находке четок; он рассказал мне следующее:

— Я тогда забыл сообщить вам о случае с четками, не придавая ему никакого значения, да и теперь не подумал бы о нем рассказать, если бы не их необычное появление в моем повторяющемся сновидении. Третьего дня я от вас пошел на естественный факультет и принялся за обычные занятия. День прошел без приключений и о коралловых четках я и не вспоминал, а совсем забыл о таких пустяках. В одиннадцать часов я лег и заснул без особого волнения, если не считать опасения, что мне приснится обычный сон… Так и вышло. Я увидел себя, как обыкновенно, в лесу, около шалаша из ветвей, построенного у подножия дуба.

— Вы проходите во сне по дубовому лесу?

— Нет, по сосновому; но в нем есть несколько дубов. Вид местности напоминает леса Ландов. В этом лесу есть что-то вроде дороги или просеки. Я шел довольно быстро, как вдруг внимание мое было привлечено предметом ярко-красного цвета, который валялся на земле посреди дороги. Я нагнулся, чтобы поднять его; это были коралловые четки. Я узнал четки, которые нашел на мысе Ферре, на песке; но, тогда как наяву я нашел их в футляре, мое видение показало их мне на земле, без этого ящика. А кстати, вот он.

Леир подал мне футляр из русской кожи, похожий на портмоне: в нем находились четки из красного коралла; зерна их были круглы, цепочка была серебряная, замочек имел вид сердца. Дополнением служила серебряная медаль с изображением Лурдской Богоматери. Это был предмет благочестия без большой ценности. Я понюхал футляр: от него шел легкий запах русской кожи.

— Продолжайте ваш рассказ, — сказал я Леиру после этого.

— Во сне, я быстро иду по лесной дороге; через десять минут она выводит меня на другую, обсаженную большими деревьями; мне кажется, что я попал на большую дорогу. Пересекаю ее и прихожу к поместью, главный вход которого, — высокие ворота, окрашенные в белую краску, — всегда настежь. Я вступаю в совершенно прямую аллею, длиной от 600 до 700 метров. Эта аллея приводит меня к калитке маленького парка, обнесенного каменной стеной. В некотором отдалении, вижу большой четырехугольный дом, о котором я вам говорил. Терраса, украшенная балюстрадой, тянется вдоль первого этажа, передо мной. Тогда глаза мои устремляются на одно окно в первом этаже, последнее направо, и я долго стою, глядя на него. Я уже не пытаюсь отвести взор и терпеливо переношу эту курьезную муку, которой каждую ночь подвергает меня мое воображение. Я нахожу этот сон глупым, нелепым и злюсь на свою неподвижность перед калиткой, за которую мне нет доступа.

— А вы когда-нибудь пробовали?

— Мне кажется, что перелезть через нее слишком трудно.

— Во сне ничто не кажется невозможным.

— Простите, мое сновидение характеризуется именно полнотой моей мыслительной работы. Я знаю, что способность точной оценки вещей обыкновенно отсутствует в сновидениях. Во сне летают, ходят по воде, проделывают различные невероятные штуки. Сами образы расплывчаты, и подвижность предметов, которые нас окружают, не удивляет нас. В моем сновидении, напротив, я как будто бодрствую: я оцениваю вещи, как наяву, и не лезу через калитку прежде всего потому, что это мне кажется трудным, а еще потому, что такой поступок я считаю некорректным.

— Позволите ли вы дать вам совет?

— Да, доктор.

— Ну, так заставьте себя пожелать, сильно пожелать, проникнуть сквозь эту решетку, как сквозь предмет воображаемый. Попытаетесь ли вы сделать это?

— Непременно.

— Затем вы дадите мне отчет о событиях. Вы избавитесь от того ощущения паралича, которое вас беспокоит и, может быть, сообщите мне интересные новости.

— Хорошо.

Тут Леир простился со мной, а приход пациента-неврастеника заставил меня скоро забыть историю молодого химика. Масса подробностей, которые сообщил мне мой новый посетитель при многословном описании симптомов своей болезни, совершенно заполнила мой ум. Только вечером получил я возможность поразмыслить о странном приключении Леира. Я находил в нем теперь интерес и страстно желал узнать результат опыта, который посоветовал сделать. Мое воображение, которое отличается живостью, рисовало мне вероятный успех этой попытки: Леир пройдет, конечно, во сне сквозь заграждение, которое до сих пор считал непроходимым. Но что будет потом? Я не мог удержаться от мысли, что он подойдет ближе к окну. Попробует ли он войти в дом тем способом, который я ему указывал? Я надеялся на это, так как препятствия, которые он встречал, были только воображаемые… Все это была одна иллюзия. Молодой химик переутомился, натрудил мускулы глаз и шеи над своими ретортами и баллонами, записывая и рассматривая в микроскоп вещества, которые изучал. Это чрезмерное напряжение привело во сне к чувству парализованности, которым обычно выражается в сновидениях переутомление в состоянии бодрствования. После отдыха, все должно было скоро пройти.

Что касается приснившихся четок, то это явление можно назвать классическим: воспоминание, исчезнувшее из сознания посреди дневных забот, вновь всплывает в тишине ночи. Мой вопрос вызвал самопроизвольное появление забытого образа; это был результат той бессознательной деятельности ума, которую теперь начинают изучать и познавать. Воспоминание появилось в конкретной и драматической форме, посреди обычной обстановки образов, которые являются в сновидении.

Вместо того, чтобы коснуться этого факта отвлеченной мыслью, Леир во сне вторично нашел и поднял коралловые четки. Он воспроизвел пережитое, приладил его к обстановке своих грез. Тут не было ничего необыкновенного.

Но наши мысли и рассуждения подобны качающемуся маятнику. Едва я успел формулировать вышеизложенное умозаключение, как мысли мои устремились к суждению противоположному. Я начал с того, что усомнился в вероятности первого вывода и мысленно произнес обычную фразу, подтверждающую невежественность людей вообще, а мою — в частности. Не остается ли некоторая частица нас самих в тех предметах, которые мы носили? Оставаясь неизвестной для нас, частица эта, тем не менее, может быть реальной. Охотничья собака улавливает испарения, которые ускользают от нас; тонкость ее обоняния открывает ей малейшие запахи, которые недоступны нашим грубым чувствам.

Однако, что же такое запах? Нечто невесомое. Никакие весы до сих пор не могли обнаружить убыли веса в частице мускуса, запах которой может наполнить целую квартиру. Эти выделения, кажется, приводят нас в соприкосновение с состоянием вещества, совершенно отличным от того, к которому мы привыкли. Имеем ли мы право предполагать, что материальные тела могут выделять одни лишь запахи? Нет ли других выделений, еще менее заметных? Не может ли жизнь, причины которой ускользают от нас, истинная сущность которой является для нас тайной, иметь влияние даже на неодушевленные предметы?

Наша собственная личность, наши мысли, чувства, словом, все, что составляет нашу индивидуальность, составляет ли неподвижный центр? Не исходит ли из нее каких-либо лучей? Было бы слишком невероятно, чтобы такой могучий источник энергии, как живое существо, производил бы меньшее действие, чем кусок мускуса. Весьма правдоподобно, что предметы, находящиеся долгое время в соприкосновении с нами, пропитываются некоторой эссенцией, слишком тонкой, чтобы обыкновенный человек мог постоянно чувствовать ее, но ощутительной для людей с более тонкой организацией.

Кроме того, разве не проверен этот факт? При этой мысли я встал, пошел взять из моей библиотеки книгу Дентона: «The Soul of Things» («Душа предметов») и принялся читать необыкновенные факты, о которых серьезно рассказывает американский писатель. Описанный у него субъект как бы находил память у материальных предметов: на них оказывались запечатленными образы событий, происходивших вокруг, и по острию каменной стрелы он узнавал доисторического ремесленника, который ее обделывал; современный мамонту охотник, который прилаживал ее к куску дерева, появлялся в свою очередь, бродя по лесам из необыкновенных деревьев и преследуя неведомых животных, от которых он едва только начинал отличаться.

Потом я пробежал подробные отчеты об опытах, произведенных Рише, Лоджем, Ходжсоном, Миерсом и другими над госпожой Пайпер. Эти опыты, по-видимому, доказали существование особой чувствительности у этой дамы. Какая-нибудь драгоценность вызывала у нее образ тех, кто ее носил; взяв ее в руки и как бы разбирая таинственные надписи, она описывала характер и главнейшие события из жизни ее прежнего владельца. Взгляд этой женщины, казалось, пронизывал завесу, разделяющую миры.