Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Хозяин чёрных садов», Андре-Марсель Адамек

Я прошу Рашель остановиться, так как ее манера говорить вызывает у меня головокружение. В итоге мы нисколько не продвинулись, мы не знаем ни профессии мужчины, ни обстоятельств, приведших их в эти края, которые молодежь давно покинула и где никогда ничего не происходит. В довершение всего они настояли на плате за молоко и яйца, и это свидетельствует о том, что они желают сохранить дистанцию.

Но время будет играть на меня. Он со своей ленью и всеми починками, которые его ожидают, не замедлит попросить меня о той или иной услуге.

Возвращаясь в ангар, чтобы закончить сварку, я замечаю ее, Анаис: она вытряхивает скатерть с крыльца. Я сдержанно киваю ей, и она мило отвечает мне дружеским жестом. Хвост из волос цвета соломы овевает ее затылок, и легкий ветерок играет подолом ее платья вокруг ног, белизна которых мучительной вспышкой оживляет в моей памяти эпизод с лужей.

Глава 4

Для летнего утра, нашего первого утра в Шанплере, было несколько прохладно на кухне, где мы собрались перед завтраком. Поль набрал старых щепок, валявшихся вокруг пристроек, и краткой вспышки огня хватило, чтобы стало теплее.

Мальчики сообщили, что они уже умылись до пояса ледяной водой. Подобным образом они были намерены поступать и впредь, даже в разгар зимы. Оживленный разговор завертелся вокруг нелепостей нашего былого комфорта. Поль заявил, что перегретая ванная нашей квартиры была причиной насморка, который мучил их каждый триместр. Морис добавил к этому многочисленную шерстяную одежду, которую я заставляла их надевать.

— От нее потеешь, — сказал он. — А когда холодно, потеть вредно.

Если их послушать, они будут жить голые, как индейцы племени сиу, пить ледяную воду, ходить босиком по снегу — и делать все это без малейшего намека на насморк. Пока же они жались к печке и пили обжигающий кофе из больших чашек.

Мы распределили работу на день: я поручила Полю разбирать ящики в доме и раскладывать их содержимое на кровати. Мориса я попросила собрать в глубине двора пустые коробки и оберточную бумагу, присматривая в то же время за сестрой. Кантен, подумала я, устанет меньше, если займется покупками: я составила ему список вещей первой необходимости, особенно настаивая на ловушках.

— Какие ловушки? — поинтересовался Поль.

— Возможно, на чердаке обитают две-три отощавшие крысы, — ответил ему Кантен. — Если это так, мы с ними справимся.

Морис попросил его объяснить принцип устройства ловушек и, когда понял, как они устроены, был до того возмущен жестокостью механизмов, что умолял оставить в покое несчастных грызунов.

В этот момент мы впервые услышали, как кто-то стучит в нашу дверь. Маленькая толстенькая женщина неуверенно вошла, неся с собой кувшинчик и корзинку, которые она тотчас же поставила на стол. Она представилась нашей ближайшей соседкой.

— Это та красивая ферма с красной черепицей? — спросил Кантен.

— О! Ваша гораздо красивее, особенно теперь, когда вы ее привели в порядок…

Ее волосы с проседью были собраны в толстую косу, которая доходила ей до пояса. Быстрым взглядом она осмотрела комнату.

— Я не хотела вас беспокоить, — сказала она. — Я просто пришла, чтобы угостить вас молоком и яйцами, потому что подумала, что, раз у вас дети, вам будет приятно. Ведь в первый день часто не бывает под рукой самого необходимого…

Мы поблагодарили ее и настояли на том, чтобы она выпила с нами чашечку кофе. Как только она расположилась за нашим столом, ее неуверенность испарилась, и она начала болтать громко и торопливо, перепрыгивая с пятого на десятое и обращаясь по очереди к каждому из нас, включая и малышку Иоланду, у которой эта болтовня вызывала приступы смеха. Мы узнали практически все об этой говорливой особе: ее возраст, вес, болезни, жизнь ее мужа, женитьбу Мишеля, ее единственного и обожаемого сына, на цветной, но образованной девице, которая, однако, подарила ей двух очаровательных внуков. Вверив нам свои откровенности, она ждала таких же с нашей стороны и задавала бесчисленное количество вопросов о нашей семье. Мы отвечали ей кратко, так как время шло, а у нас была обширная программа на день. Я почувствовала облегчение, когда госпожа Рашель направилась к двери. Кантен поблагодарил ее за внимание, но все же пожелал узнать цену молока и яиц.

— Можно сказать, жена индейца, — заключил Морис, когда она ушла.

— Почему не индианка?

— Нет! Индианка и жена индейца — это разные вещи.

— Дети мои, — сказал Кантен, — солнце уже высоко, и нам предстоит много дел.

Он поцеловал нас всех по очереди, как будто отправлялся в далекое плавание, взял ключи от машины и вышел во двор. Он был уже далеко, когда я сообразила, что он забыл список покупок.

Когда я вышла вытряхнуть скатерть после завтрака, я впервые увидела господина Симона, нашего соседа. Он был одет в просторную голубую спецовку и холщовую фуражку, на ногах у него были зеленые резиновые сапоги. Я махнула ему рукой, но он не увидел этого или сделал вид, что не видит. Возможно, мы все же обидели их своим настойчивым желанием заплатить за молоко и яйца, которые они нам так любезно принесли.

К полудню мальчики расправились с делами и требовали новых. Но яркий голубой просвет неба залил солнцем окрестности, и я освободила их на вторую половину дня. Поглощая свой омлет, они спорили о том, куда им лучше направиться. Морис хотел пойти в деревню, чтобы познакомиться там с другими детьми. Поль предпочитал осмотр окрестных полей и лесов. Наконец они пришли к согласию. Отдав предпочтение насекомым, птицам и диким животным и пообещав вернуться к полднику и не спускать глаз с малышки, они смело пустились в путь, вооруженные длинным шестом, парой пластмассовых биноклей и флягой с лимонадом. Я могла спокойно заняться раскладыванием вещей и заканчивала уже заполнять последний шкаф, когда Кантен, вернувшийся с покупками, заявил о себе несколькими автомобильными гудками. Я видела, как он с трудом вылез из машины, нагруженный пакетами с провизией.

— Ты забыл список, — сказала я ему.

— Это неважно, Нани, я опустошил магазины и очень удивлюсь, если нам будет чего-нибудь не хватать. Но подожди, выйди на минутку, у меня есть для тебя сюрприз.

Он выдворил меня в кухню, закрыл за мной дверь и вернулся через несколько секунд с картонной коробкой, усеянной круглыми отверстиями, которую он осторожно поставил на порог.

— Догадайся, что я принес…

В коробке, которая была слишком велика для хомяка и слишком мала для курицы, что-то зашевелилось и запищало, но я не смогла определить характер этих звуков.

— Сдаюсь. Что за кота в мешке ты принес?

— Кота? — переспросил он, смеясь.

Он поднял крышку. Белый крохотный щенок с черными пятнами неуклюже топтался в деревянных стружках.

— Вот, — сказал Кантен, — один из последних представителей породы шампанских терьеров. Представь себе, это животное — самый страшный враг крыс: преследуя их, он влезает даже в их норы. Для этого природа и сделала его таким маленьким…

Щенок, хныча, вылез из коробки, обнюхал ножку стола и поднял на нас свою гладкую заостренную мордочку. Уши падали ему на глаза, и, утопая в тени, где-то на самом дне зрачков, казалось, дремали две маленькие светящиеся искорки. Я не смогла удержаться, чтобы не взять на руки и не приласкать этот маленький живой комочек. В этот миг мое сердце таяло от мысли, что Кантен, отправившийся за пряностями и смертельными ловушками, вернулся с этим столь же очаровательным, сколь и бесполезным созданием, как всегда во власти своих нескончаемых фантазий.

Я не сомневалась, что этот забавный песик, достигнув взрослого возраста, не будет в состоянии загрызть даже мышонка, но я сказала Кантену, что его идея была великолепна. Оставалось только выбрать имя нашему элитному крысолову, что и было сделано без труда, так как мы хотели, чтобы Иоланда тоже могла его произнести.

— Мы назовем его Лала, — сказал Кантен.

Этот свирепый охотник на первых порах удовольствовался моченым хлебом и кусочком сахара. После чего свернулся на коврике и, положив мордочку на лапы, заснул, тихонько посапывая.

Глава 5

Что им действительно было бы нужно в этих местах, так это завести хорошую пастушью собаку, ночного зверя, чуткого и клыкастого, каких сажают на цепь во дворе. Вместо этого они откопали, уж не знаю где, песика размером с крольчонка, у которого нет шерсти вокруг носа и который больше чирикает, чем лает. Этот пес, как пить дать, не доживет до старости; рано или поздно охотники примут его за хорька, если только сарыч не унесет его раньше на прокорм своим птенцам. Может случиться и так, что его просто раздавят каблуком, потому что он беспрестанно вертится у них под ногами. Да только что, когда Анаис развешивала белье, он чуть не сбил ее с ног.

С ума сойти, сколько интимных подробностей может выдать сохнущее во дворе семейное белье. Малышка почти наверняка писается; ее белье занимает добрую часть веревки. Оно из простого белого хлопка, без всяких изысков, из тех дешевых, что часто меняют. А этот Кантен, он, должно быть, жутко потеет подмышками, и ему приходится менять рубашки каждый день. Я насчитал их шесть штук, полощущих рукава на ветру. Что касается ее, я хорошо разглядел ряд разноцветных трусиков, легких как дым и годящихся только разве, чтобы накрыть что-нибудь не больше яйца, но — ни одного лифчика. Делаю вывод, что она их не носит и что это в порядке вещей. Ни один носок не хранит следов штопки, значит, их выбрасывают, как только они порвутся. Что касается остального, они, вероятно, уже все простудились, так как по меньшей мере сорок носовых платков висят на веревке.

Рашель выглядывает из-за моего плеча.

— Я, — говорит она, — когда сушу свои панталоны, стараюсь не выставлять их на всеобщее обозрение.

Ей неприятно, что я смотрю на эти треугольники из воздушной ткани, куда она могла бы всунуть разве что большой палец ноги. Она набирает побольше воздуха, чтобы хватило духу, и отпускает вагон своей отменной брани.

— И она выставляет эти вещи на обозрение своим собственным сыновьям в возрасте, когда воображение работает так сильно! А потом они удивляются, что у молодых все переворачивается в сознании и они бросаются на первую встречную! Им еще нет и шестнадцати, когда они ложатся бог знает с кем, с замужними женщинами, проститутками…

— Негритянками…

— Эта женщина — шлюшка, я знала это с первого дня…

Я слышу, как нашу соседку покрывают ругательствами, и это вызывает во мне странное, почти физическое возбуждение. Я подначиваю Рашель, чтобы она не останавливалась. Некоторые слова бросают ее в краску и заставляют заикаться. Как ниточка за иголочкой, она долетает в своем воображении до ужасных сцен разврата и позора. Блондинка Анаис очень скоро превращается у нее в животное в разгар течки, распластанное на смрадном ложе, дарящее свою распаленную плоть всем рыжим мужчинам города. Потому что Рашель цепко держится за свою первую идею: маленькая Иоланда должна быть дочерью рыжего самца, вероятно алкоголика, судя по последствиям.

Рашель приходит в себя в тот момент, когда толстяк Зенон въезжает во двор на своем джипе, буксируя прицеп, наполненный шифером. Она обжигает меня взглядом острым, как удар серпа. Не знаю, какое выражение застает Рашель на моем лице, но она отскакивает назад и на секунду замирает в оцепенении, как будто увидела самого дьявола.

— Не стоит больше тратить на них время, — говорит она, отходя от окна.

Зенон наверняка приехал чинить их крышу. Он прислоняет к фасаду свою алюминиевую лестницу и ставит массивный башмак на перекладину. Впятером они выходят на крыльцо и наблюдают, как он постепенно поднимается к небу.

 

В трех километрах от поселка, с другой стороны долины, на двести гектаров тянутся черные сады. Так называют нетронутые земли, которые окружают бывшую деревню Шанплер, уничтоженную эпидемией чумы в 1709 году. Несколько обломков крепостной стены еще видны среди колючего кустарника, ракитника и зарослей терна. Обнаженный остов часовни, сохранивший фрагменты шифера, топорщится по ночам белоснежными перьями сов, бросающих к звездам свои тоскливые крики. Там до сих пор журчит старый фонтан, погребенный в чаще; иногда прозрачными ночами, при полном безветрии его песня доносится до поселка. В двух шагах от развалин у меня есть дюжина арпанов земли, купленных задаром в те времена, когда я еще верил в будущее. Я попробовал насадить там плантацию елей, поскольку невозможно было разводить полбу на груде зачумленных костей. Молодые посадки не протянули и двух лет: сероватая гниль заразила их корни. Иголки поблекли, и вскоре их сдул ветер. На этой черной гнилой земле в изобилии растут только цветы смерти: белладонна, белена и волчье лыко. Да еще осенью там находят самые ядовитые поганки и дьявольские грибы, пузатые как бочки.

Нынешние жители деревни, населившие ее после чумы, никогда не отваживаются проникать в глубь этой суровой земли, над которой висят старинные проклятья, и остерегаются пасти свои стада на заброшенных окрестных полях. Закрытые густым кустарником большие расщелины, достигающие неимоверных глубин, открываются в горных породах; Не один раз приходилось видеть на их дне заплутавшую и провалившуюся туда скотину. К тому же длинные шипящие гадюки, похожие на ремешки кнута, бдят на развалинах. Как-то летом один археолог, поставивший свою палатку возле часовни, спустился в поселок ползком: его глаза горели как угли, а ноги были испещрены укусами. По правде говоря, его удалось спасти, но больше в наших краях его никогда не видали.

Вначале я приходил туда только по делу, всегда захватывая с собой заступ из острого железа, чтобы расшвыривать гадюк. Но после двойного предательства Мишеля я чувствую себя там лучше, чем на пастбищах с жирной травой или на плодородных пашнях. Часто я доезжаю на тракторе до холма Оллегард, затем пересекаю целину и достигаю старого пихтового леса в том месте, где открываются почерневшие скелеты моих елей среди колючего кустарника. Я выключаю мотор и слушаю ветер, свистящий в руинах. Иногда я вылезаю из трактора и пробираюсь сквозь густые заросли, шаря перед собой железной палкой. Старый фонтан шуршит в тишине шепотом мертвецов. Там, в этих местах, где было похоронено столько мечтаний, я вдруг ощущаю чье-то сочувственное и доброе присутствие. Застывший жест кузнеца просыпается, и мне кажется, я слышу, как молот звенит о наковальню. Двери поют на петлях, и звуки шагов отдаются в сердцевине камня.

Сколько их было, моих братьев черных садов, когда погасло дыхание их надежд? Три сотни, может быть, четыре? Чума, унесшая их, покрыла их тело бурбонами. Та же, что ведет меня среди них по извилистым змеиным тропинкам, разъедает мне медленно душу.

Глава 6

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что я недооценила Лала. Наш пес-малютка, тщедушный вид которого вызывал жалость, не ждал, пока ему наступят на хвост. Живой, как мангуст, он крутился волчком и, приподнимая розовые губы, скалил свои острые, как сверла, зубки, без колебаний вонзая их наобум в запястье или лодыжку. Его первой жертвой стал агент телефонной службы, который пришел подключить наш аппарат: успокоенный благодушным видом собаки, он хотел потрепать ее по морде. У господина Зенона, пришедшего чинить нашу крышу, была, в свою очередь, прокушена штанина.

Этот шелудивый щенок был одарен к тому же замечательной способностью распознавания. По прошествии трех дней он различал без ошибки всех действующих лиц своей маленькой вселенной, где в качестве госпожи он выбрал Иоланду. Он не отставал от нее ни на шаг и, будучи совершенно крохотным, претендовал на то, чтобы ее защищать. Так, он начал сопровождать детей во время их прогулок и при малейшей опасности, словно куропатка, взлетевшая среди жнивья, кидался в ноги малышке, не давая ей идти вперед. Морис, которого этот избыток дружбы заставлял немного ревновать, утверждал, что Лала поступал так не столько, чтобы защитить Иоланду, сколько, чтобы самому найти защиту. На что Поль, возмущенный подобной клеветой, возражал, что, если бы Лала действительно искал защиты, он бы прятался за Иоланду, а не кидался бы перед ней. Этот обмен мнениями грозил перерасти в ссору, так как Поль от имени собаки требовал извинений. Призванный рассудить спор, Кантен объявил им, что Лала, бесспорно, не трус, поскольку рискнул вцепиться в огромного господина Зенона, когда тот позволил себе слишком резкий жест в присутствии малышки.

Это правда, что появление собаки изменило Иоланду. Вначале она забавлялась им, как плюшевой игрушкой, поднимая его то за хвост, то за ухо, и при этом щенок не только ни разу ее не укусил, но даже ни разу не зарычал в ответ. Не знаю отчего, оттого ли, что она услышала, как скулит Лала, или от ощущения его маленького трепещущего язычка на своей щеке, но она вдруг осознала жизнь, которая билась в ее руках. Впервые она смогла контролировать свои жесты и обнаружила некоторые навыки предосторожности.

 

Последние дни августа были самыми чудесными за лето. Дети отправлялись на длинные прогулки, после которых возвращались нагруженные новыми сокровищами. Легкий загар золотил их кожу и еще больше оттенял блеск их глаз. В то время как Лала, доведенный до изнеможения, сворачивался в комочек в кресле, они раскладывали свои находки на столе в кухне. Это была то едва порозовевшая ежевика, которую они, морщась, выплевывали, то круглые, как жемчужины, ягоды бузины, то еще зеленые орехи, которые они собирались «довести до зрелости» возле огня. Порой это бывало перо дикого голубя или лесной совы. Иногда мальчики завязывали вокруг талии Иоланды пояс из колокольчиков, что делало ее похожей на маленькую дриаду. Они неплохо изучили окрестности и простирали свое любопытство все дальше и дальше. Я попросила их только никогда не пересекать холм Оллегард по направлению к руинам, так как, со слов госпожи Рашель, эти малодоступные места были испещрены расщелинами и кишели гадюками.

 

Наша милая соседка однажды пришла ко мне, когда я старалась среди чертополоха и крапивы очертить границы старого огорода.

— Не пытайтесь выполоть все это, — сказала она. — Мой муж в октябре пройдется здесь хорошенько плугом. Это не займет у него и часа, а у вас будет земля, готовая для посадок.

— Это так любезно, госпожа Рашель. Я как раз думала о том, как я справлюсь с этими сорняками.

— Нужно помогать друг другу по-соседски, не правда ли? И к тому же мы так довольны вашим появлением здесь. Уже пятнадцать лет как умер поселок и не видно дыма, поднимающегося из труб. Для ваших овощей, вот увидите, это будет хорошая земля, но вам придется обнести их оградой из-за котов, которые выскребают семена. Если вы хотите, на святую Катерину я принесу вам черенки черной смородины и малины, из них получится славная изгородь. Жаль, но фруктовые деревья в этом году вам ничего не дадут, разве что несколько яблок. Это все из-за сильных заморозков, которые были в апреле. У нас-то фруктовые деревья укрыты с северной стороны, и, если вы захотите две-три корзины ранета и слив, вам стоит только попросить ваших ребятишек их собрать.

Жена Индейца, как прозвал ее Морис, больше к нам не приходила. Она предпочитала с нами заговаривать, когда мы были во дворе или в саду, чаще всего с тем чтобы предложить нам ту или иную услугу. Что касается самого Индейца, мы видели его редко: иногда он незаметно проходил вдоль стен своей несгибаемой походкой, иногда прокрадывался прямо за кабиной своего трактора, но при этом никогда не забывал нас издали робко поприветствовать.

Легкость, с которой они нас приняли, озадачила Кантена. Он провел часть своего детства в деревне и знал на собственном опыте традиционную закрытость сельских жителей.

— Я вот думаю, — поделился он со мной однажды вечером, — не жаждут ли они заполучить наши два гектара лугов под свои пастбища?

Он ошибался. Подобная просьба действительно последовала, но со стороны господина Зенона, когда он пришел чинить нашу крышу. Мы были тем более смущены своим вынужденным отказом, что он не только нас выручил, недорого запросив, но к тому же принес нам со своей фермы двух только что убитых кроликов. Мы сказали ему, что в мае собираемся на этой земле поставить на выпас пару осликов.

— Осликов? — переспросил он с круглыми от удивления глазами.

— Да, — сказал Кантен, — для детей, они давно об этом мечтают.

Господин Зенон не смог скрыть своего разочарования. И хотя его снедало желание взять своих кроликов обратно и увеличить плату за работу, он все же согласился пропустить полуденный стаканчик и сделал вид, что интересуется нашими детьми. Это было как раз в тот момент, когда, в довершение всех несчастий, Лала бросился на него и яростно повис на его штанине.